Репетиция оркестра

Как Башлачёв научил меня стучать

19:03. 26 сентября, 2018  
  
0

Уход из жизни Владимира Овчинникова породил желание хотя бы чуть-чуть напомнить о его работе в “Красном знамени” (1982-1995 годы). Реализация этого желания в рамках одной публикации, естественно, невозможна: пришлось бы перелопатить сотни материалов. Поэтому мы решили поступить несколько парадоксальным образом – перепечатать последний материал Владимира, опубликованный в “Красном знамени” в мае 2009 года. Хотя к тому времени он уже давно не работал в нашей газете.

Зато вы сразу ощутите талант этого автора, его неповторимый стиль.

 

27 мая исполнилось бы 49 лет русскому поэту, музыканту, одной из наиболее ярких личностей в истории отечественной рок-музыки Александру Башлачёву, трагически погибшему в феврале 1988 года. Журналист Владимир Овчинников, который в свое время учился вместе с Башлачёвым, делится с читателями «Красного знамени» своими воспоминаниями о легендарном исполнителе.

Марксистско-ленинская наука учит зрить в корень. По законам диамата и истмата детство любого выдающегося человека таит в себе зародыш его будущего величия. В моем школьном букваре, к примеру, было написано – Володя Ульянов в детстве был очень честным, а также лучше всех прыгал на «гигантских шагах» и переплывал Волгу в самом широком месте. Когда же подрос – стал вождем мирового пролетариата.

А вот в молодости (во всяком случае, в студенческой) поэта Саши Башлачёва не было ничего, что предвещало бы его творческий взлет в будущем. Саша, в отличие от вождя мирового пролетариата, не опережал сверстников в физическом развитии, а, напротив, был хлипким и тщедушным. Саша не писал стихов. Во всяком случае, не читал их однокурсникам. Проза его тоже была не слишком выдающейся. Я имею в виду газетную прозу, посвященную трудовым подвигам советской страны.

Не умел он играть и на музыкальных инструментах. На гитаре, правда, брал три аккорда. Да еще изрядно стучал на барабанной установке. В колхозе, где мы убирали картошку, Башлачёв был ударником в ансамбле «Черные вилы». Этим его участие в рок-движении Уральского университета и ограничивалось.

Это если не считать «работы» в духовом оркестре «Броня крепка», о чем будет рассказано в свое время.

Баба чует нутром

Его главным талантом все пять лет учебы в Уральском университете имени Максима Горького были не музыка и стихи, а талант нравиться противоположному полу.

Его любили все – от вчерашних школьниц до пожилых суровых вахтерш в общежитии на улице Большакова. Я увидел эту ничем не объяснимую любовь в первый же день нашего знакомства.

Мы вместе поступали в Свердловский университет на журфак. В день нашего знакомства «абитура» гуляла вместе со старшекурсниками, сбежавшими с военных сборов в самоволку. Старшекурсники разрешили нам угостить их водкой. Гордые оказанным доверием, мы несколько раз бегали к таксистам за спиртным для «старших», а потом вместе с ними глотали омерзительную жидкость за 3-62 из граненых стаканов.

На следующий день, сэкономив по три копейки на трамвае, мы с Башлачёвым пешком отправились на улицу Розы Люксембург в заведение, где выдавали справки об отсутствии в наших головах вшей. Справки были нужны для официального поселения в общагу. По пути зашли похмелиться чаем в диетическую столовую. Народу в ней почти не было. Денег хватило лишь на пару стаканов жидкости цвета ослиной мочи. А между тем молодые организмы требовали еды. И вдруг Саша обратился к полной и суровой женщине на раздаче:

– Тётенька, – сказал он с непередаваемой интонацией. – Тётенька, а дайте мне хоть немножечко кашки.

Свирепый бодун родил на его щеках нежный румянец, нечесанные волосы закрутились в крупные кудри. Золотая фикса во рту вспыхивала, как электросварка.

В общем, в этот момент он был похож на ангела.

– Да, сынок! – женщина на раздаче задохнулась от нахлынувшей нежности. И ведерным половником бухнула огромную порцию манной каши в глубокую тарелку для супа. Подумав, она сдобрила кашу куском сливочного масла, величиной с кулак. – Кушай, деточка, кушай!

Подобный дар покорять сердца людей – он есть или его нет. Похоже, сам Саша тяготился им. А женщины, как существа высшего порядка, сразу чувствовали в Башлачёве неординарность – то, что примитивному мужчине и с микроскопом невозможно было разглядеть.

Две дороги, три пути

Летом, после пятого курса, нас всех направили на трехмесячные военные сборы. Они завершали четырехлетнее обучение студентов на военной кафедре.

Командовал сборами полковник Кислов, а помогал ему подполковник Степанов по кличке Дядя Степа Светофор. Кличку подполковнику дали не из-за фамилии, а из-за цвета глаз – один зрачок у него был шоколадно-коричневый, а другой – зеленый.

Я почти уверен, что весь советский армейский юмор вышел из шинели офицеров Степанова и Кислова. Команды типа «Копать траншею от меня до следующего столба» они выдавали ежеминутно.

На военных сборах Саша Башлачёв чуть не сделал из меня музыканта.

Саша узнал военную тайну полковника Кислова. Тот обожал духовую музыку. И во время ежегодных сборов приказывал создать при студенческой армии маленький духовой оркестр. Все разводы на плацу у него непременно сопровождались маршем «От тайги до британских морей».

Саша прибежал ко мне с этой тайной:

– Музыканты у Кислова в шоколаде. Они не занимаются строевой. И каждую неделю – увольнительные в город. Давай запишемся?

Я сказал ему, что в музыке я не в зуб ногой. Но Башлачёв, для которого «Время колокольчиков» (так назывался его первый альбом) еще не пришло, а потому готовый играть на чем угодно, лишь бы не маршировать, срезал меня простой истиной – когда нас приведут выбирать инструменты, необходимо выбрать тот, у которого нет клавиш. На инструменте без клавиш играть – плевое дело.

Мы с ним удивительно легко прошли отбор в духовой оркестр. Может быть, потому, что отбирал музыкантов сам полковник Кислов. Меня он спросил: «На чем играл?» Я ответил, надеясь, что проверить мою ложь будет невозможно: «На волыне». Саша рассказал Кислову, что в городе Череповце участвовал в вокально-инструментальном ансамбле, исполнявшем военно-патриотические песни. Кроме нас, в оркестр попали еще десять ребят, которые чуть позже все как один перебрались на ПМЖ на эту сторону Суэцкого канала…

Памятуя слова Саши, я вбежал в комнату, где были свалены помятые трубы, тарелки и барабаны, первым. И ухватил то, что по своей природе не имело и не могло иметь клавиш, – тромбон. Саше достался маленький барабан. На нем тоже не было клавиш.

Когда Кислов с прапорщиком-музыкантом из соседней части пришел принимать работу, ребята неожиданно для меня сыграли «британского барона». Я тоже как мог изображал виртуоза-трамбониста, дул в мундштук, не издавая звуков. Прапорщик эту мою невинную ложь распознал, и я был изгнан с позором в строевые войска.

Нижнее «до» верхней октавы

Через неделю Башлачёв вернул меня в оркестр. На одной из репетиций двухметровый парень, игравший на большом полковом барабане, страшным ударом прорвал потертую кожу инструмента.

Командование готово было отдать его под суд. Но Башлачёв сообщил полковнику Кислову, что в лагере есть человек, способный исправить положение. Он назвал мою фамилию. В тот же день куском свиной кожи, выпрошенной у настоящих военных музыкантов, я залатал дырку. И под руководством Саши стал осваивать великую науку игры на большом барабане.

Однажды майор Марцинюк попросил нас сыграть на похоронах своей тещи. Ребята за пару часов разучили похоронный марш. Однако все боялись подвоха с моей стороны. И я не замедлил подложить свинью. При выносе тела тещи из квартиры и вносе ее на кладбище оркестр играл в положенном темпе. Но к могиле народ уже шел под бодрые звуки марша. Закидывали могилу землей и вовсе в каком-то невероятно ускоренном темпе, как в немых фильмах с участием Чаплина. Мы ждали страшного разноса. Но майор Марцинюк похвалил: «Хорошо сыграли, ребята, с огоньком».

Саша сделал все, чтобы закрепить меня в оркестре и создать мне имидж гуру барабанного дела. Он был прирожденный пиарщик, хотя в те годы еще не знали этого слова. В первый же день мы с барабанами уселись вдвоем около входа в командирскую палатку. И начинали негромко, но очень нудно стучать в большой барабан, сопровождая его низкий звук гороховыми раскатами малого барабана. Через пару минут из палатки, словно ошпаренный, вылетел полковник Кислов и дико заорал: «Какого.., товарищи курсанты, вы тут развели эту..?»

– Товарищ полковник, – спокойно сказал ему Саша, – курсант Овчинников настраивает барабан на нижнее «до» верхней октавы.

– Товарищи офицеры, – через секунду вполголоса скомандовал в палатке Кислов. – Прекратите гогот – барабанщик настраивает барабан на нижнее «до».

С того дня я всякий раз после обеда настраивал барабан на нижнее «до» у офицерской палатки. При этом я злобно представлял, как обламываю офицеров, желающих после обеда хоть чуточку подремать.

Саша обеспечил мне карьеру полкового барабанщика. Но сам не выдержал тягот военной службы. Все чаще и чаще он выходил на развод в пилотке, надетой, словно треуголка, поперек головы, и с рукой, засунутой за обшлаг шинели. В таком виде он и в самом деле был очень похож на Наполеона. Это показалось командованию подозрительным. Вскоре его списали из Вооруженных сил Советского Союза, как неопасного психа, не нуждающегося в обязательном лечении.

Самое потрясающее было в том, что как только его комиссовали, он немедленно на постоянной основе прописался на военных сборах. Тайно от офицеров он продолжал жить в нашей палатке, ходил в столовую на обед и ужин (завтрак он просыпал). А по вечерам в пятницу посещал кино в соседней войсковой части. Он стойко, как оловянный солдатик, переносил все тяготы военной службы. Разница была лишь в том, что теперь он жил так, как сам хотел. А до этого, чтобы он так жил, хотели другие.

За то время, пока он подпольно находился в лагере, наш оркестр записал под его руководством два магнитных альбома. В одном случае это были записи песен «Дип Пёрпл» и «Лед Зеппелин» в исполнении духового оркестра. В другом – песни тюрьмы и каторги в сопровождении альта, баритона и трубы.

 

Оригинал здесь

Поделиться в соцсетях
  • 142
    Поделились

avatar
1000