«Стариками» не рождаются

Дедовщина в армии начинается с офицеров

10:22. 30 мая, 2011  
  
0

Сейчас о «дедовщине» говорят как о чём-то неизбежном и неизбывном. А вот у нас в части её вывели за полгода. Всего лишь и потребовалось, что замена командования части да нормальное отношение к службе офицеров. Правда, время было другое… Армия была чем-то святым, куда шли служить не за страх, а за совесть. На человека, «откосившего» от службы, смотрели как на неполноценного. И хоть сейчас это может звучать фарисейски, но слова из Конституции о том, что «защита Родины является священным долгом советского человека», для нас, живших в шестидесятые, были не пустым звуком.

 

Вставай, страна огромная!

Наш призыв пришёлся на осень, в армию впервые брали восемнадцатилетних: до этого призыв осуществлялся с 19 лет. Шёл 1968 год, страна находилась накануне войны с Китаем, где полным ходом шла «культурная революция». Граждане СССР о предстоящей войне знать не могли, но командование готовилось, а чтобы воевать со страной, население которой в три раза больше, армию нужно иметь соответствующую. И вот под видом омоложения армии и сокращения срока службы с трёх до двух лет на службу призвали сразу и 19-летних, которым срок подошёл по старому закону, и 18-летних, которых призвали в рамках закона нового.

По идее, должны были в запас уйти те, кто уже отслужил два года, и те, что три, и два с половиной. Но уволили только отслуживших по три года и частично тех, кто «отпахал» два с половиной. В результате в армии оказались люди разновозрастные, причём много переслуживающих. Армия чуть ли не удвоилась, но мало кто из мирных граждан об этом задумывался. Да и зачем? За нас думало родное правительство…

Нам повезло: мы попали в «учебку», где из «стариков» были только сержанты, но ведь они были командирами, которым мы были обязаны подчиняться по уставу. Гоняли нас, конечно, по-чёрному, но ведь ничего другого нам и не обещали, и «стариковства» мы не ощущали. Не было такого явления.

 

Дедовские «примочки»

За полгода «учебки» сержанты превратились для нас если не в богов, то в существ, с небом связанных. Мы обращались к ним не иначе как «товарищ сержант», а уж офицеров видели разве что на строевых смотрах и полковых построениях. Но в первый же день по прибытии в строевую часть мы столкнулись с величайшим святотатством: рядовые могли послать сержанта (даже и старшего сержанта!), а то и не выполнить приказ! А офицер мог запросто попросить у солдата закурить! Для нас это было шоком! Более того, мы увидели, что в армии аж три категории «стариков»: те, что отслужили полтора года, два, и уж совсем «отвязанные» – два с половиной.

По правде сказать, три месяца «пересменки» я помню до сих пор. Это был сплошной мордобой, поскольку «деды» (этим словом имел право называться только отслуживший два с половиной года) работать не хотели совсем. Они, конечно, выходили на разводы, построения, даже в столовую ходили строем, но делать в техническом парке ничего не хотели, поэтому при малейшей возможности «гасились» – просто сбегали куда-нибудь в каптёрку или на склад, где или спали, или травили байки. «Старики» в отсутствие «дедов» (а в эту категорию попадали и те, что отслужили два года и полтора) пытались делать то же, что и деды, – то есть ничего. Оставались молодые, которые «пахали» за всех.

Два слова об офицерах. Наша дивизия была «кадрированной» – офицеры в подразделениях были укомплектованы по штату, а солдат – по минимуму. Наш танковый батальон в результате имел более трёх десятков офицеров и 34 человека личного состава: по одному на танк – чтобы его обслуживать. Все окончили учебку, то есть имели звание сержантов. А вот про офицеров так сказать было нельзя: только ротные были «кадровыми», а взводными служили «срочники» – призванные на два года люди, закончившие институты с военной кафедрой. Большинство из них были полными пофигистами, подготовка их, мягко говоря, оставляла желать лучшего, поэтому авторитет у личного состава они имели «нулевой». Более того, они, как и большинство «дедов», ждали «дембеля». В результате солдаты жили своей жизнью, а офицеры – своей. И зачастую эти две жизни текли параллельно, не пересекаясь. Офицеры в подразделении бывали только днём, ночью оставался всего один дежурный на весь полк, так что солдаты были предоставлены сами себе.

 

«Присяга»

Однажды в карауле я проснулся от того, что мне на спину набросили шинель. Любой служивший знает, что спать в карауле может отдыхающая смена, в то время как ещё одна бодрствует, а третья стоит на постах. Сон короткий, меньше двух часов, а если служба такая, что «через день на ремень, через два – на кухню», а в промежутках «пашешь» от зари до зари в парке, то ты не засыпаешь, а прямо проваливаешься в сон, так что проснуться без толчка трудно. Наверное, на это и рассчитывали те, что задумали «сделать мне  присягу».

В принципе, «присяга» – это нечто вроде инициации, обряда посвящения, а точнее – унижения. На мой взгляд, это напоминает то, что на зоне называют «опусканием». Только в армии с парня сдирали штаны и били ремнем по мягкому месту. Пряжкой, чтобы она отпечаталась.

Самое грустное было в том, что многие ложились сами – чтобы потом не делали «тёмную», да и шлёпали ремнём в таком случае не больно – для проформы. После этого ты должен был безропотно выполнять команды «стариков». А если возражал – получал тычок кулаком в лицо. Это даже наказанием не считалось – так, учёба. И мы это видели на протяжении уже трёх месяцев. Но нас как раз не били:  мы-то присягу не приняли! И получилось это как раз из-за того, что «дедов» оказалось слишком много, в результате старым «старикам» было не до нас, а молодые не решались на такой шаг без позволения «дедов»: иерархия всё-таки!

А мы с Антоном Кудреватых и Вовкой Коробейниковым сразу решили, что бить себя не позволим, о чём я как-то и заявил в парке (мне одному из молодых довелось участвовать в больших учениях, я находился вроде как на «привилегированном положении»). И «старики» начали с Антона. Его попытались заставить «принять присягу» вечером в бытовой комнате, куда он пошёл подшивать подворотничок. Его окружили четверо и предложили лечь на лавку, после чего началась потасовка. Антону разбили нос, но скрутить его не удалось, потом в умывальной комнате мы делали ему примочки.

Вовку поймали в парке, но он был сыном военного, причём из «органов», так что, когда он заявил напавшим, что батя приедет и всех посадит, от него отстали. Со мной «старики» решили не церемониться, поэтому стали делать «присягу», когда я спал. И вот тут я проявил чудеса изворотливости. Каким-то чудом мне удалось вырваться, я перемахнул через пару лежанок (в комнате отдыхающих стоят топчаны, а спят караульные в одежде) и влетел в комнату для оружия. Рожок с патронами в автомат вошёл мгновенно (всё-таки «учебку» я закончил на «отлично»), затвор передёрнул так же быстро….

Как сейчас, помню всю эту братию, стоящую вдоль противоположной стены с белыми лицами и выпученными глазами. Что я орал – помню смутно, видел лишь, что вылетели они из комнаты, как тени, а в дверь заскочил начальник караула – лейтенант из срочников…

 

Без шума и пыли

Перед этим прошёл слух, что в соседней дивизии «молодой» расстрелял весь караул, резонанс был большой. Поснимали кучу офицеров, даже папахи (папаха – головной убор офицера от полковника и выше – прим. ред.) «полетели». Но у нас шум поднимать не стали, хотя разборки начались, как сейчас говорят, крутые. Пришёл майор из «хитрой конторы» (особый отдел КГБ – прим. ред.), долго беседовал со мной, требовал написать объяснительную. Я отказался, тогда майор снял меня с караула и повёл в расположение части, где уже были наш командир батальона и начальник штаба. Беседа длилась несколько часов, после чего меня отпустили: я не называл фамилии, а потом и вовсе отказался разговаривать. Думал, отправят на гауптвахту, но…

Всё кончилось благополучно. Утром новый комбат (старый куда-то исчез) объявил о том, что у нас начинается беспощадная борьба со «стариковством». И зачитал приказ о назначении нас с Антоном и Вовкой старшими механиками-водителями, что противоречило всем правилам: опыта у нас не было совсем, но это выбило почву из-под ног у «стариков», поскольку мы стали «в авторитете». Потом состоялось комсомольское собрание, где меня избрали секретарём комитета комсомола батальона, а вскоре пришла смена уволенным лейтенантам-срочникам.

И ведь извели мы дедовщину! Не стало её через полгода, всё вроде как выровнялось, наш батальон на очередной проверке получил «отлично», а осенью я отправился в отпуск. Кстати сказать, отпуска тогда давали не всем по очереди, а за отличия. У нас практически все съездили домой, поскольку служили как надо.

А через год после «дембеля» я встретил сослуживца, который только что уволился. Комбат наш ушёл на повышение, офицеры сменились, пришла новая команда. И «стариковство» появилось вновь. Во что оно превратится потом, мы даже представить себе не могли…

В парке боевых машин

Поделиться в соцсетях

guest
0 комментариев
Inline Feedbacks
View all comments