Мистика. Рассказ

«Как говорится, тяжело в лечении, легко в гробу...»

Автор:   
13:56. 2 декабря, 2012  
  
2
Этот Рябов, сроду не болевший, умер неожиданно и легко. То есть буквально лёг в полном здравии спать – и всё. И не проснулся. И тотчас оказался на небесах, чему несказанно удивился по причине атеизма. «Отчего же я умер-то?» – первым делом удивился Рябов и не нашёл ответа. «Вроде бы с вечера ничего не болело. Ну разве что выпили  с Даниловым толику спиртного, так от такой дозы не умирают».
 
Ему захотелось поделиться с кем-нибудь, ну вот хотя бы с соседом Даниловым, грубым материалистом, тем обстоятельством, что он оказался на небесах, вопреки неверию в загробную жизнь, но связь с землёй была потеряна.
Там, на небесах, Рябов очутился в каком-то мрачном, узком и длинном коридоре, выкрашенном в крапивную зелень. Было зябко, как в медвытрезвителе, и пахло овощехранилищем. Оглядевшись, Рябов заметил, что стены коридора были увешаны какими-то списками. Он стал читать и вдруг понял, что это имена и фамилии умерших людей. Причём списки, как оказалось, были составлены в хронологическом порядке, начиная с сотворения мира, если такое возможно. «На том свете, должно быть, и не такое возможно», – философски подумал Рябов. Во всяком случае, он не удивился, читая из любопытства дальше. 
Сначала он обнаружил фамилии давно умерших родителей, потом некоторых родственников, знакомых, бывших сослуживцев и даже случайных собутыльников. Потом он стал искать среди усопших себя, здраво рассудив, что если уж он скончался, то должны же быть и его фамилия, дата смерти и всё такое.
 
Однако списки обрывались на незнакомой фамилии, дальше висели чистые листы. Рябов разволновался, поскольку в живых себя уже не числил, а в мёртвых небесная канцелярия не числила его, и получалось, что он неизвестно где. То есть буквально очутился между небом и землёй в каком-то промежуточном заведении, причём без вещей, документов, денег, видов на приют и харч. Рябов поозирался вокруг, покричал в растерянности фамильярное: «Эй, кто-нибудь! Земляки!» Но никто не откликнулся на зов. Впрочем, и зова-то никакого не было, потому что вместо крика получился сиплый, сдавленный шёпот. Тут он окончательно запаниковал и быстро пошёл дальше, где, как ему показалось, что-то светлело, и неожиданно снова увидел списки  и даже, кажется, прочитал первую фамилию – Гущин, – как вдруг за спиной кто-то вкрадчиво предупредил:
 
– Сюда не смотрите. Здесь фамилии тех, кто скоро умрёт.
 
Рябов вздрогнул и оглянулся. Точнее, он оглядывался очень долго, больше всего боясь увидеть сатану…
 
…Как это часто бывает, сон оборвался на самом интересном месте… Рябов проснулся в шестидесятилетнем поту. Одеяло свалилось на пол. В распахнутую форточку летели снежинки. Февральское солнце ртутной каплей застыло на обледеневшем окне. Рябов поёжился и робко пощупал своё тело: оно было холодным и всё в пупырышках, как куриная кожа. Он положил руку на сердце, и от испуга ему показалось, что оно бьётся всё реже и тише. И хотя Рябов в приметы не верил, но, думая о сне, он с грустью вспомнил, что на случай кончины ничего не припас, кроме обносившегося худогрейного веретья, именуемого пальто, да стоптанной обувки на липовом меху. Он полежал ещё немного, пытаясь вспомнить последнюю прочитанную фамилию, – Глухов, Гущин? – но так и не вспомнил.
 
Сосед Данилов, зашедший через полчаса в гости, всю жизнь проработавший на кладбище и, по его словам, закопавший пол-России, растолковал сновидение прискорбно:
 
– Пора собирать манатки и заказывать венок.
 
Как все могильщики, Данилов был циником. Он сидел за столом – щуплый, небритый, в валенках – откупоривал бутылку водки, резал хлеб.
 
– Насчёт места не переживай, – утешал он. – Закопаем по первому разряду. Есть у меня одна вакантная ямка близ русских осин. Для себя берёг. Место хорошее, сухое. И соседи приличные, из состоятельных.
 
Рябов слушал соседа вполуха, роясь в шкафах, и тихо скулил от жалости и досады. Ему стало совсем нехорошо, вплоть до колотья в груди, как будто в сердце тыкали шильцем. Не помогли даже два верных средства: водка и чеснок. Из-за первого, к слову, лет двадцать назад от Рябова ушла жена, а из-за второго позже не прижились любовницы.
 
– Не переживай, – снова повторил Данилов. И, видимо, желая развеять рябовскую хандру, рассказал свеженькую историю из своего ремесла, похожую на анекдот. Этих историй за сорок лет погребения у него накопилось несметно, однако Данилов никогда не повторялся.
 
– Намедни хоронили одного мужика, – неторопливо начал он. – Нестарый ещё. Так вот, родственники сказывали, что, мол,  перед кончиной просил он, чтоб похоронили его  непременно в сосновом бору. Родственники удивились: зачем? Во-первых, не положено лежать, где попало, а, во-вторых, не всё ли равно, где лежать? Нет, возразил умиравший, там воздух чище, а у меня туберкулёз. Шутник, ей-Богу.
 
Однако оба они даже не улыбнулись. Рябов всё думал о своём, что вот сейчас действительно умрёт, и похоронят его в тряпье, и уныло помянут человека три-четыре, а главное, через два дня пенсия, – пропадёт.
 
Вспомнив о пенсии, Рябов встрепенулся, засобирался, не стал искушать судьбу, дожидаться воплощения сна и, игнорируя напутствие Данилова, то есть минуя погребальную контору, минуя кладбище, потрусил в поликлинику, где, выстояв очередь, сбивчиво поведал про колотьё и шильце. Женщина-врач, выслушав его, сказала две загадочные реплики: сначала «Сейчас сделаем э-ка-гэ», а потом, когда сделала: «Ой-ё-ё…» – и отправила его с направлением  в больницу, в кардиологическое отделение.
 
Больницы Рябов боялся ещё больше кладбища. Всякий раз, когда ему изредка доводилось бывать в больнице, он, глядя на тихих и кротких больных, похожих на ангелов, жалостливо думал, что все они непременно и скоро умрут, и именно эта мысль всегда повергала его в уныние. Когда-то давно он даже пришёл к грустному для себя убеждению, что если когда-нибудь и ляжет в больницу, то единственно затем, чтоб умереть.
 
По дороге он зашёл в кафе, чтоб выпить грамм сто водки в розлив. Но оказалось, что денег не хватает. Тогда он купил пачку сигарет «Прима» и вышел.
 
В приёмном покое больницы Рябов показал направление. Ему тотчас велели раздеться догола. Он обнажался нарочно долго, вспоминая, какие на нём трусы. Потом его босиком, без вещей, отвели по коридорам в реанимационную палату. Навстречу то и дело попадались тихие и кроткие больные с ангельскими лицами, по всему, готовые отлететь… В реанимационной палате Рябова уложили на кровать и облепили какими-то присосками, опутали проводами и трубками. И сразу же начали пощёлкивать и потрескивать приборы. Медсестра накрыла его одеялом и ушла.
 
В палате, кроме Рябова, отделённые друг от друга перегородками, лежали ещё трое или четверо. Тот, что оказался ближе всех к Рябову, был неимоверно худ и походил на гербарий. Он не реагировал на свет и звук и всё время лежал с закрытыми глазами. И даже когда вечером медсестра принесла ужин и стала его кормить через трубочку, он не подавал признаков жизни. «Не выживет», – подумал Рябов. А больничное меню повергло его в окончательное уныние. Он вяло поковырялся в тарелке, проглотил свалявшуюся вермишель, выпил компот и погрустил о разносолах, о солёных грибочках, хранившихся на даче.
 
Утром в палате был обход. Появились четверо врачей в голубой униформе. Осматривая Рябова, они, как ему показалось, говорили нарочно непонятно: анамнез, катетер, что-то ещё. Слова звучали так, как стучит мёрзлая земля о крышку гроба. И хотя один из них, бородатый, даже улыбнулся, Рябов не поверил улыбке. Он внимательно наблюдал за его руками, засунутыми в карманы халата, подозревая там хирургическую  заточку типа скальпеля или нечто похуже.
 
Врач оказался безоружным. Посовещавшись, они перевернули Рябова на живот, пояснив, что будут ставить катетер. То есть сделают такую ма-ахонькую дырочку в спине и через неё введут лекарство прямо в позвоночник, в спинной мозг. Это совершенно необходимо, уверял бородатый, совершенно безопасно и почти не больно; так, лёгкий укольчик иглой – и все дела. Говоря всё это, эскулап елозил холодными жёсткими пальцами по дряблой рябовской спине, по позвоночнику, нащупывая, куда ввести иглу. Рябов вспотел от волнения, от ожидания чудовищной боли, стал задыхаться.  Сердце бухало вразнос. Он задрал голову, желая посмотреть в окно, чтоб запомнить последнюю картинку бытия. Как назло, природа оказалась на стороне врачей: на улице валил густой снег, непроглядным саваном закрыв весь белый свет.
 
«Потерпите немного», – спокойно сказал бородатый и добродушно пошутил: «Как говорится, тяжело в лечении, легко в гробу».
 
Может, так и говорится, может, и есть такой специфический хирургический юмор, Рябов не знал и уж тем более не засмеялся. А когда что-то вошло в спину, молитвенно замычал в подушку:
 
– Отче наш… на небеси… ежели еси… пронеси…
 
Он проснулся утром следующего дня. В палате, кроме больных, никого не было и, как прежде, потрескивали и пощёлкивали приборы. Слева всё в той же позе неподвижно лежал ещё живой гербарий. Рябову захотелось пить.  Он вызвал медсестру и попросил морса. Потом, лёжа на спине, глядел в потолок и размышлял о том, что как будто пронесло, во всяком случае, его не зарезали, не закололи, и даже вроде бы стало легче. И вообще, зря он так близко воспринял и сон, и колотьё в груди, напрасно пошёл в больницу. Всё бы, наверное, прошло само собой.  Сидели бы сейчас с Даниловым, попивали водочку, хрустели грибочками. Представив себе эту картину, а главное, вспомнив о пенсии, Рябов воспрял духом  и стал вынашивать планы побега.
 
То он хотел повязать медсестру, выкрасть халат и тапочки, выйти на крыльцо как бы покурить, а там сигануть напролом сквозь кусты и заборы. Однако курить им не разрешалось, выходить тоже, а за связанную медсестру можно было прямо с больничной койки угодить на нары. Тогда он подумал, что можно   попробовать уйти ночью через окно палаты по связанным простыням, благо палата находилась невысоко, на третьем этаже. Но в трусах по сугробам, по морозу, с продырявленной спиной, без денег и документов далеко ли уйдёшь?
 
К счастью, обошлось без дезертирства. На пятые сутки тот же бородатый врач, осмотрев Рябова, пощупав пульс, щедро пообещал:
 
– Поживёте ещё, – и велел выписать из больницы.
 
В приёмном покое, пока Рябов торопливо одевался, врач настоятельно советовала воздержаться от курения, винопития и излишних волнений. Рябов согласно кивал: как же, как же, обязательно, мечтая о том, как смотается сейчас на дачу, прихватит грибочков да капустки, а потом они посумерничают с Даниловым за душегрейным разговорцем о том о сём, посмеются над напрасными стариковскими страхами, эскулапскими шутками, дыркой в спине и так далее. И как славно, что всё обошлось, и даже гербарий не угас, не засох окончательно, не рассыпался в прах. Вопреки очевидному.
 
С такими хорошими мыслями Рябов и приехал на дачу. Февральский снег хрустел под ногами, как солёные грузди во рту. Рябов постоял. Подышал, выкурил две сигареты кряду и пошёл к дому. И тут заметил, что от крыльца к углу участка, где под дощатой сараюхой находилась картофельная яма, протоптана тропинка. Сама яма была открыта, и было слышно, что внутри кто-то есть. «Жульё!» – безошибочно догадался Рябов. Он постоял, не зная, что делать. Поозирался вокруг, ища подмоги, но на соседних дачах никого не оказалось. Стараясь ступать след в след, Рябов подошёл к сараюхе и осторожно заглянул внутрь. В яме на корточках, с фонариком в руке, сидел здоровый мужик в полушубке и погаными своими руками перекладывал в сумки рябовские разносолы.
 
– Воруешь, сволочь?! – не то спросил, не то припугнул Рябов.
 
Мужик вздрогнул и обернулся. Но, увидев старика, оправился от испуга, вытер руку о штаны и спокойно пообещал:
 
– Я те щас покажу, воруешь, старый хрен!
 
Рябов разволновался, опять почуял в сердце шило, даже хуже: как будто в грудь затолкали ежа. Было ясно, что в одиночку и без топора с мужиком ему явно не совладать. Однако Рябов не растерялся, захлопнул крышку ямы и продел в петли замок. Внизу раздался звон разбитой банки, а потом стук в крышку и приглушённый вопль:
 
– Эй, старик, открой яму, гад!
 
Было ещё несколько нехороших многообещающих слов, но Рябов их уже не расслышал. Вытерев пот со лба, он побежал вызывать полицию.
 
Через полчаса он торопливо рассказывал дежурному отдела полиции, что так, мол, и так, поймал мародёра на месте злодейства. Дежурный терпеливо записал его показания, потом крикнул куда-то в сторону:
 
– Гаврилов, Часов, на выезд!
 
Рябов вместе с двумя полицейскими – сержантами – сели в УАЗик и поехали на дачу. По дороге полицейские курили, слушая повторный рассказ старика, а когда он закончил, посмеялись над его находчивостью.
 
На даче один из полицейских постарше – тот, кого дежурный назвал Гаврилов, спросил:
 
– Ну. Показывай, дед, где тут твой мародёр?
 
– Щас, щас, – волнуясь, бормотал Рябов и всё никак не мог вынуть замок из петли. Когда крышку наконец подняли, Гаврилов отодвинул Рябова в сторонку, наклонился и приказал:
 
– Вылазь, сколько вас тут есть!
 
В ответ ни звука, ни шороха, могильная тишина и темень.
 
– Притаился, – догадливо шепнул Рябов.
 
– Свет есть? – спросил Гаврилов.
 
Рябов достал с полки свечной огарок в консервной банке. Гаврилов зажёг свечу и осторожно стал спускаться вниз.
 
На полу ямы, прямо у лестницы, неподвижно лежал мужик в расстегнутом полушубке. Глаза его были закрыты. Рядом валялись сумка и банки.
 
– Вставай, – сказал Гаврилов и несильно задел его ногой. Мужик не пошевелился.
 
– Мужик… – Гаврилов нагнулся, подёргал его за руку и, тотчас выпрямившись, добавил:
 
– А ведь он мёртвый…
 
…Судмедэкспертиза потом установила: инфаркт.
 
А следователи выяснили фамилию: Гущин.
 
Такие дела.   
 
Иллюстрация из книги «Криминальный жанр»
 

Слово об авторе

Писать о нём мне легко, поскольку знакомы мы давно. Жизнь его, как он сам считает, самая что ни на есть обычная: родился, крестился, учился, женился. Не голодал, не воевал, не сидел… Как видите, и в самом деле ничего особенного. Впрочем, женился всё-таки удачно. Подвигов, увы, не совершил, преступлений, к счастью, тоже. Если со вторым более-менее понятно, то отсутствие первого оправдывает следующей фразой: «В жизни всегда есть место подвигу, но никогда нет времени». Авторство первой части афоризма принадлежит, кажется, Максиму Горькому, второй – Сергею Николаевичу.
 
Всю жизнь занимался не своим делом. Начать с того, что никогда не хотел быть учителем, хотя по диплому – именно учитель русского языка и литературы. И даже два года проработал им в сельской школе. Просто двадцать шесть лет назад поступил и с трудом окончил филологический факультет СГУ, потому что мечтал стать писателем.
 
Первый свой рассказ написал в армии. Из-за него едва не угодил не на дембель, а, допустим, в Мордовию, поскольку особист части посчитал его почти антисоветским.
 
Потом пятнадцать лет проработал в различных сыктывкарских СМИ – телевидении, газетах. Некоторое время был даже редактором двух газет: «Вечернего Сыктывкара» и «Столицы». И – вот ведь парадокс! – журналистом себя опять же не считал. Не любил писать о сельском хозяйстве, свинофермах, надоях, заводах, производственных показателях и так далее. Вдобавок в своих материалах много путал, ошибался, а главное, фантазировал. Считает самым счастливым периодом работы в СМИ – редакторство в сыктывкарском еженедельнике «Столица».
 
Во-первых, издавал ту газету, которую хотел: информационно-развлекательную. Никакой чернухи, политики, экономики, криминала. Во-вторых, учредители не вмешивались в редакционную политику, чего практически не бывает. И, в-третьих, за всё это ещё получал зарплату.
 
В 2004 году по собственному желанию покинул редакторское кресло и ушёл в бизнес. То есть, стал (официально) индивидуальным предпринимателем, хотя до сих пор не уверен в этом. Хуже того, ушёл в сомнительный, непрезентабельный (какой угодно) СЕТЕВОЙ маркетинг (по-научному, МЛМ), который наравне с ИНТИМОМ просят не предлагать. (Хотя до сих пор искренне недоумевает: что может быть лучше интима?). И вот уже несколько лет сотрудничает с солидной американской компанией, выпускающей эксклюзивную продукцию на основе алоэ вера. В общем, чего-то добился. Ну, хотя бы того, что эту книгу выпустил за свой счёт. А почему ушёл в сетевой бизнес? Просто хотел чуть больше денег и свободного времени. На принятие такого решения его тогда сподвигла книга американского бизнесмена Р. Кийосаки «Бизнес школа». Точнее, одна фраза Р. Кийосаки: «Все богатые люди в этом мире строят сети, все остальные – ищут работу». 
 
В общем, несмотря на всё вышеперечисленное, считает себя вполне счастливым человеком. Ну, хотя бы потому, что дожил до пятидесяти лет, а это уже неплохо. В этой стране.
 
Предисловие, кажется, затянулось. Пора о главном.
 
В 1998 году Сергей Исаков издал сборник рассказов «Молитва в пути». Некоторые из них были опубликованы в «Красном знамени». Сейчас, как стало известно редакции, запустил в производство новую книгу под общим названием «Криминальный жанр». В неё вошли роман с вышеупомянутым названием и рассказ «Мистика», который мы публикуем сегодня. Сюжет романа пока неизвестен, автор держит его в секрете. Судя по названию, подозреваем, что в нём не обошлось без кровопролития и жертв. Известно также, что часть тиража будет издана в ОАО «Коми республиканская типография», остальное – в санкт-петербургском издательстве «Нестор – История» и в одном из московских издательств. 
 
Ну вот, пожалуй, и всё. Приятного вам чтения. Надеюсь, так оно и будет. Во всяком случае, лично мне рассказ понравился.
 
Анатолий Полькин.
Поделиться в соцсетях

guest
2 комментариев
старые
новые популярные
Inline Feedbacks
View all comments
Полковник
Полковник
02.12.2012 23:16

Можно поздравить Сергея и с книжкой и с рассказом! Правда, его содержание к рубрике “Мистика” имеет ровно такое же отношение, как начинка газеты к названию “Красное знамя”. И то и другое – прикольно=))

Олег Аникиенко
Олег Аникиенко
03.12.2012 21:39

Поздравляю Сергея Исакова. Тема мистики в искусстве республики коми еще в зачаточном состоянии. Появляется кое-что про вампиров. Но это ребячество. настоящая мистика как неотъемлемая часть нашей жизни – это совсем другое. Мой комплимент Красному Знамени.