«С моих слов записано верно»

Рассказ фигуранта уголовного дела

17:25. 2 января, 2021  
  
0

Новый рассказ Владимира Сумарокова написан в жанре гротеска: реальность причудливо сочетается с вымыслом. Впрочем, мы и живем в такое фантасмагоричное время, что иногда трудно понять, где кончается «бытовуха» и начинается политика. Эта грань становится еще более размытой в связи с очередной порцией репрессивных законов, принятых недавно Госдумой…

 

Идешь себе по жизни, бодро насвистывая, и тут бах – черная полоса. И даже не полоса – выжженная степь до самого горизонта. Ни одного живого пятна.

С возрастом это бывает. Именно так – вдруг. Судьба обычно не торопится. Выжидает, сука, до последнего раунда, когда ты устанешь от нее бегать. Опустишь руки и начнешь пропускать.

Удары сыплются откуда угодно. Допустим, уходит жена. Ладно, думаешь, это еще полбеды, может, оно и к лучшему. Друг тебя предал, негодяй конченый, – ну и хрен с ним. Любовница изменила – ей же хуже: еще пожалеет, дура!

Но когда все трое – одновременно, в один день – это уже перебор! Сговорились, что ли?

Чувствуешь себя одиноким бойцом в мелком окопе. Отбился от своих, проспал сигнал к отступлению. А вокруг «темная ночь, только пули свистят по степи…» Кажется, что весь мир воюет против тебя. Хотя миру, конечно, пофиг – и это самое обидное.

Расстроившись, сгоряча написал «ВКонтакте»: «Подонки – все! Как я вас ненавижу!!!»

Высказался абстрактно, безадресно. Но привлекли за оскорбление власти. За разжигание ненависти и вражды. Причем к «неопределенному кругу лиц». Неопределенность этого круга пугает больше всего. И, как мне объяснили, сильно отягчает вину.

 

 

А ведь на лето были другие планы. На моем столе – пачка цветных буклетов: «Виды Алупки», «Целебные грязи озера Саки» и «Марочные вина Массандры».

На руках уже и путевка в Крым как свидетельство о лояльности. Но вместо поездки к морю – подписка о невыезде. Чтобы ее не нарушить, я должен ходить пешком.

При обыске буклеты не тронули, изъяли валюту и ноутбук. Восстановив «битые» файлы за десять лет, следствие ужаснулось: да тут по-крупному!

Счета немедленно заблокировали, штрафы растут, а в казенных бумагах мелькает глупое слово «пеня». Почтовый ящик завален повестками. Коллекторы дежурят в подъезде, сидят на подоконниках, отхлебывая из термоса.

Пытался одолжить у знакомого. Пришел к нему – дверь опечатана. Почему – соседи не говорят. Хотя лично присутствовали в качестве понятых.

Стал наугад обзванивать темный город. Восстановил забытые номера, вспомнил старых приятелей. Оказалось – все умерли! Во всяком случае – для меня. А те, кто еще живы, уже арестованы. Один, правда, сумел выбраться, но трубку, гад, не берет – он либо в Австралии, либо в федеральном розыске.

 

 

Раньше я не сталкивался с государством, старался прошмыгнуть мимо всех его органов. Вел придонную жизнь, незаметный, как плоская камбала. Но это не помогло. Перефразируя старика Тредиаковского: «Чудище обло, огромно, позорно и чавкает». В том смысле, что жрет всех подряд. Даже таких маленьких и невзрачных, как я.

Государство меня заметило, Левиафан раскрыл пасть, и уже три месяца я живу без радости в запотевших от страха очках. Пью в одиночку, наспех закусывая, женщины избегают, коллеги отводят глаза. Со мной здороваются только судебные приставы. И никому в этом городе я больше не интересен.

Лишь один человек проявляет живое участие, глядит на меня с любопытством.

– Да не волнуйтесь вы так, гражданин, – улыбается следователь Мария. – Статья у вас легкая, от трех до пяти. То есть в разумных пределах. Но в этих пределах советую говорить правду. У вас обнаружено несколько странных записей. В частности: «Президент обратился с Посланием к Гаагскому трибуналу». Это как понимать? Поясните следствию фразу: «Эволюция реалити-шоу: «Под стеклом», «Дом-2», «Один в бункере». А также следующее утверждение: «У России две беды: дзюдо и художественная гимнастика». Вот еще непонятная запись: «Лавров поздравил коллег с новым профессиональным праздником – Днем двойных стандартов». Это какой Лавров, с каким праздником? И наконец, у вас обнаружено такое высказывание: «Плешивый узурпатор!» Еще и с восклицательным знаком. Вы кого, собственно, имели в виду? Уточните, подследственный. Сознайтесь, вам скидка будет…

Ясноокая, круглобокая Маша – она такая заманчивая! Я готов признаться ей в чем угодно. Например, в любви. Или в том, что я иностранный агент. Или дружу с иностранными агентами. Занимаю у них до получки, выпиваю в одной компании. Не исключены также случайные связи. Например, с активистками «Гринпис» и общества защиты животных. Город у нас маленький, поэтому связи внутри широкие, многие в них участвуют.

Кстати, у меня есть знакомый Лев. Тот еще типус! И фамилия колоритная – Зильберштейн. Наверняка он состоит в какой-нибудь нежелательной организации. Получает враждебные гранты, а с товарищами не делится. Помню, однажды Лева неосторожно сказал: «В борьбе с режимом годятся любые средства, особенно в валюте». А в другой раз он издевательски заявил: «Родина – это образцовая ферма, где разводят лохов».

Я могу рассказать про Леву и вообще дать любые показания, чтобы сохранить к себе Машин интерес. Лишь бы продолжались эти романтические допросы по вечерам. Ведь остальные девушки меня давно уже ни о чем не спрашивают.

Я люблю наши тихие беседы в отдельном кабинетике с видом на следственный изолятор. Хотя на самом деле из окошка можно разглядеть пока только желтый забор. «А дальнейшие ваши перспективы, – строго говорит Мария, – будет устанавливать суд».

Слово «суд» Маша произносит как «сью-уть». На манер девочек-тинейджеров, этих забавных птичек, которые мило растягивают гласные и смягчают согласные. В сущности, она и сама еще девочка. Нежное пухлое личико, мушка над верхней губой – верный признак удачной судьбы. Но взгляд серьезный, и медные коленки твердо сомкнуты: тайна следствия! Лучше туда не заглядывать…

 

Ах, думаю, появилась новая генерация следователей. Таких, как Маша, нельзя представить себе в интерьерах ОГПУ или НКВД. В пыточных камерах, в мрачных застенках. С пеной у рта, с револьвером в руке, в брезентовом фартуке, заляпанном кровью, – нельзя!

Нынешние – совсем другие. И форма с иголочки, и прическа, и воспитание. Хороший парфюм, чистые ногти, запах фруктовой жвачки.

Они не матерятся, не курят, не бьют, не мучают. А вежливо склоняют к предательству. Убеждают сдать с потрохами окружающих и донести на самого себя. Признаться в экстремизме, в подрыве устоев и (что особенно льстит) в попытке государственного  переворота. Заодно перед ними можно исповедаться в  попутных мелких грехах, типа хранения анаши и совращения несовершеннолетних. Даже самые жалкие сведения о тайных пороках и преступных наклонностях принимаются с благодарностью. Но в любом случае в чем-то надо признаться. Дабы не усугублять вину. Иначе следствие может оказаться в глупом положении, а оно этого не любит.

Эти милые существа, вчерашние студентки-троечницы юрфака, светлые и чистые, как салфетки перед употреблением, – они прекрасны! А если чем и пытают, так исключительно своей красотой. Молодой свежестью, теплым дыханием. И всегда пользуются большим успехом у мужчин-подследственных. Хотя отвечают взаимностью только в рамках уголовного дела.

 

 

Я не избалован, ценю любые знаки внимания. Тем более, интимные разговоры о самом себе при мягком свете настольной лампы. Поэтому всячески затягиваю следствие. Увожу его в сторону, в глухой тупик. Туда, где притаился старина Зильберштейн. За него я, впрочем, не беспокоюсь. Этот счастливый еврейский колобок, попавший в русскую сказку, уж точно выкрутится. Лева смог бы и от гестапо уйти…

– Приведу характерную запись, сделанную вами недавно, – продолжает Мария. – «Вовочка бегал, резвился на травке, как сумасшедший. Наконец-то его выпустили из бункера!» А вот еще одна: «Наш лидер похож на капитана дебаркадера, который никуда не плывет». Скажите, подследственный: вы это сами придумали?

Щекотливый момент, самое тяжкое из всех обвинений: что может быть хуже подозрения в плагиате? Но на сей раз я не тороплюсь отрицать. И отвечаю уклончиво: мол, всякое бывает. Нашим органам, как говорится, виднее…

Мои же собственные органы пока еще откликаются на молодую животную прелесть. Я бескорыстно любуюсь Машей, ее абрикосовой кожей, лаковыми чешуйками ноготков, скользящими по черным клавишам. Сочиняя очередной протокол, она шевелит пухлыми губами и прилежно наклоняет русую головку – маленькую, безмозглую, но на редкость изящную.

Ах, думаю, какая замечательная у нас молодежь! Энергичная, целеустремленная, политически грамотная. Даже удивительно: на каких клумбах ее сажают, из какого гумуса произрастают эти яркие праздничные цветы?

Хотя, конечно, молодость склонна к максимализму: «Нет, трех лет для вас, пожалуй, маловато, – говорит Маша. – Следствие будет настаивать на пяти!»

Сам же я ни на чем не настаиваю. Просто глупо улыбаюсь, и все. Как можно спорить с поколением, которое родилось при Путине? Что оно в жизни видело, кроме хорошего: съездов, парадов, спортивного ликования? Конечно, им отвратительно наше старческое брюзжание.

Такие, как я, при всем желании не способны разжечь ни вражды, ни ненависти. В худшем случае – мелкий бытовой скандал.

Я давно не подаю никаких признаков экстремизма. Даже по женской части, не говоря уже о политике. И готов дать официальную расписку, что не имею личных претензий к авторитарному режиму. Не собираюсь его свергать и не призываю других.

В глубине души мне даже нравятся узурпаторы. Калигула, правда, не очень. Зато, например, Цезарь – вполне. Достойная личность. Враги-демократы называли его «крыса плешивая», а потом и вовсе убили. Но лично я таких методов не одобряю. Помню, еще в детстве сильно огорчился, узнав, что великого Понтифика зарезали как свинью.

 

 

Следствие идет к концу. Близится развязка, и мое уголовное тело замирает от страха. Но я готов взять себя в руки, чтобы с последним мужеством сказать: «Ну хватит кривляться, Маша! Что ты из себя корчишь, дурочка? Тоже мне – сыщица, ха-ха, Шерлок Холмс в юбке! Кстати, «Шерлок Холмс без юбки» – звучит куда интереснее. Давай пошутим на эту тему и разойдемся друзьями…»

Нет, с Машей так нельзя. Она строгая девушка, разговаривать надо серьезно, концептуально: «Сама подумай – на кого работаешь, детка? Почему берешься судить других – что ты знаешь о людях? О вражде и ненависти, любви и отчаянии? Ненависть слишком яркое чувство. Для мужчин в моем возрасте это кич. Мы такое уже не носим – ни в сердце, ни в голове. Сердце давно остыло, в голове темно, с мыслями – напряженка. Какие из нас борцы? Мы боремся только с собственным организмом, на что уходят последние силы. Поэтому отвяжитесь! Лучше оставьте меня в покое – это мое естественное состояние…».

Чувствую – опять не то. Бесполезно давить на жалость. Машу надо брать логикой, аргументами. Объяснить, что у меня нет преступных замыслов. А главное, нет мотивов. Ибо мне ничего не нужно от государства, которого я боюсь и не понимаю. Я ничего не хочу от ваших правителей, слуг, вертухаев. Только одного: чтобы вас не было. Совсем!

Но я не знаю, как это сделать. У меня нет четкого плана восстания. Да и нечеткого тоже. Как человек, получивший слабое гуманитарное образование еще при советской власти, я понимаю, что революционные планы обречены.

У меня есть лишь тусклая инфантильная мечта. Хорошо бы, думаю, вернуться на двадцать лет. Зажмурясь, отмотать назад. А потом открыть глаза и обнаружить себя молодым, веселым, беспечным. И не увидеть вокруг этих жутких физиономий. Чтобы забились в щель, попрятались все на свете фискалы, инспекторы, надсмотрщики, судьи, приставы, контролеры и конвоиры.

Простых вахтеров я бы, пожалуй, оставил. Пусть старушки читают газеты и вяжут на сквозняках. Но брутальных охранников я терпеть не могу. Униформа, дубинки, наручники – все эти жуткие штучки меня раздражают. Я не люблю складывать мелочь в лоток на глазах у девушек. И вздрагиваю, когда рамка металлоискателя звенит, реагируя на мой протез. Ненавижу испуганно шарить по карманам в поисках справки, удостоверения, пропуска. Начинаю нервничать, потеть, горячиться.

Сколько можно за мной приглядывать, обыскивать, подозревать, изобличать, наказывать? Мне, трижды сбегавшему в детстве от родителей, крайне неприятно, когда за мною следят.

Я придумаю себе такую реальность, где исчезнет вся эта вертухайская рать. Армия надсмотрщиков, унижающая меня самим фактом своего архаичного существования. И если спросят: «Что случилось, куда они делись?», легко отвечу: «В жопу пошли!» Так сказать, не выдержали суда перед лицом Истории. А раз у Истории есть лицо, должна быть и жопа. Это место – для них.

 

Нет, про задницу все-таки грубовато. Разговор надо строить иначе. Чтобы перетащить следовательшу на свою сторону, я должен зацепить ее за живое. Убеждать мягче, нежнее. Использовать лирические интонации и литературные образы:

– Маша, признайтесь, лично вам зачем это нужно? Задавать нелепые вопросы, пугать арестом? Будь на моем месте Пьер Безухов, он бы громко расхохотался: «Поймали меня, заперли меня. Меня? Меня – мою бессмертную душу!»

Согласитесь, это смешно – брать в заложники мужчину на склоне лет. В тот момент, когда он всерьез думает о вечном. Ему, охваченному светлой тоской, вдруг суют повестку: «Явиться в кабинет № 414. Следователь Крыжанко В.М.».

Какое еще Крыжанко? Это оно будет решать мою судьбу? Определять меру пресечения для моей бессмертной души? Вы издеваетесь, что ли?

Ну, допустим, вызвали меня на допрос. Уж коли так случилось, не упустите свой шанс, Мария. Воспользуйтесь и спросите: «Петр Иванович, объясните мне, дурочке молодой, как жить дальше?»

Вот мой совет, Маша: бросайте это дело! И уголовное, и вообще. Вы такая милая, и мушка над губой. Умоляю, не служите крысиному королю, его темным силам. Понятно, что вас охмурили злые волшебники. Заморочили голову, замутили душу. Но еще не поздно спастись. Снимайте форму, бегите из этого кабинета! На свежий воздух, на солнечную сторону улицы. Туда, где еще можно встретить свободных людей. Красивых мужчин, не лишенных веселой отваги и дерзкого благородства.

Влюбитесь в молодого человека с прямой спиной и твердой походкой. Пусть он будет считать вас порядочной девушкой. И никогда не узнает, что вы служили в охранке. А я, клянусь, никому об этом не расскажу. Честь дамы для меня превыше всего – и наши беседы останутся в тайне.

 

Да, мысленно я совсем разболтался. Увлекся, пока Мария выстукивала протокол.

Ничего подобного, она, конечно, от меня не услышит. Идиот я, что ли? Да, идиот, но не настолько.

От меня ведь что требуется? Ничего лишнего. Просто расписаться внизу: «С моих слов записано верно».

Маша знает, что я близорук, рассеян и не опасен для общества (скорее, наоборот). Брать меня под стражу не обязательно. Поэтому она говорит: «До суда вы свободны. Идите себе, Петр Иванович».

А куда мне теперь идти? Я перестал узнавать эту местность!

Будучи под следствием, впал в состояние детского аутизма. В затяжной прострации оказался не в курсе всего. И лишь недавно заметил, что мой город разительно изменился. Пригасил огни и трусливо притих. С площади исчезли детский смех и подростки на скейтах. Освободились все лавочки – ни старух, ни влюбленных. Улицы опустели, а редкие прохожие шарахаются друг от друга.

Теперь не только собаки – люди тоже в намордниках. Полицейские в черных масках выглядят устрашающе, но в то же время – растерянно. Утратив былую вальяжность, передвигаются гуськом по краям тротуаров. В глазах патрульных читается ледяная тоска.

В общем, какая-то нездоровая атмосфера. Ощущение тихого ужаса, безнадеги, уныния.

Краем уха я что-то слышал про референдум. И заметив прохожих в намордниках, поразился: «Ни фига себе поправили Конституцию!»

Но оказалось, что узурпатор не виноват. На сей раз дело не в нем. Не в авторитарном режиме, а в масочном. Говорят, будто в городе эпидемия. Рукопожатия отменили, дружить можно только издалека. Обниматься нельзя, целоваться на улице категорически воспрещается.

Ладно, думаю, не очень-то и хотелось. Да и с кем мне теперь целоваться?

Этот запрет я легко переживу, как и многие другие. Оказывается, не так уж это и страшно – потерять очередную свободу. Особенно такую, которая тебе не нужна.

Поделиться в соцсетях
  • 19
    Поделились

guest
0 комментариев
Inline Feedbacks
View all comments