Пахнет вербой каждый храм…

В селе Ёртом Удорского района прошёл традиционный праздник «Коми книги», в этом году он был посвящён духовным традициям в литературе

Автор:   
19:20. 30 июня, 2012  
  
0
22-23 июня в селе Ёртом Удорского района прошёл традиционный праздник «Коми книги». В этом году он был посвящён духовным традициям в литературе. Союз писателей РК специально к празднику издал четыре книги авторов, стихи и проза некоторых из них представлены сегодня на суд читателей газеты.  
 
 
о. Владимир Пономарёв

Сергию Радонежскому

«Опять над полем Куликовым…»
Александр Блок
 
С молитвой идёшь ты 
лесами густыми
Ко всем, кто убог и сир;
Опять примиряешь словами простыми
Доверенный Богом мир.
 
Над этим миром иные своды – 
Я только сказать боюсь;
Святое небо, Святые воды,
Как Вечность, объемлют Русь.
 
И нет конца красоте и мощи
Пока нерушим оплот:
Святые горы, святые рощи
И тайная жизнь болот.
 
Молитвы твои шелестит осока,
Твой взгляд – роса на цветке.
Ты тихое слово речёшь у истока,
И слово плывёт по реке.
 
И Дон в себя принимает слово
И кружит плоты в быстрине;
И гул на Востоке, и солнце багрово,
И небо висит на струне.
 
Но дух твой светлый 
твёрд и спокоен, –
Пора разбирать мосты.
И не отступит последний воин
Покуда молишься ты.
 

Сыновьям

По воле Божией когда-то
Мы встретились в вечерний час,
И угасает свет заката,
И ночь подстерегает нас.
 
Лучи короче, звуки глуше,
Все двери на замках уже,
И Бог доверил ваши души
Моей мятущейся душе…
 
О жизни будущей ревнуя,
Вас увожу из мрачных мест.
Бог знает, как и чем живу я
И как несу отцовский крест.
 
Гармонию любви и власти
Не обрести мне в этой мгле.
Что делать, если наши страсти
Все искажают на земле?
 
Но за чертой земного круга
Мы встретимся на высоте,
И до конца поймем друг друга,
Друзья и братья во Христе!
 

* * *

В тот таинственный день
я улягусь простой и спокойный
В одноместную лодку,
и Вечность окликнет вдали.
Обо мне будут слёзы родных,
будет звон колокольный,
А душа полетит
над простором родимой земли:
Над водою реки,
где плескалось беспечное детство,
И над маленьким городом,
где оказался любим…
Что мы можем хранить, что мы
можем оставить в наследство?
Наш простор и божественный ветер,
поющий над ним!
 
 
 
Андрей Попов
 

* * *

 
Свеча догорает, а в храме
Молящих о милости нет…
Всё ниже и трепетней пламень,
Которым никто не согрет.
 
Так жизнь моя… Нет ей итога –
Значения прожитых лет.
Лишь вера, что пламень от Бога,
От Бога – колеблемый свет.
 

* * *

Господи, Лазарь, 
которого любишь Ты, болен,
Жизнь его оставляет, 
и это совсем не хандра…
Даруй ему исцеление – 
на все лишь Твоя воля.
Он говорить не может 
и встать не может с одра.
Как не отчаяться, Господи! 
Что же Ты нас оставил?!
Умер в Вифании Лазарь.
И мы умрём вместе с ним.
Как нам понять и поверить,
что это не к смерти, а к славе?
Что же Ты медлишь, Господи,
любящим сердцем Твоим?
 

* * *

 
Стынет воздух. Холод небывалый
Даже для полярных январей.
Побирашки греются в подвалах,
Обняли железо батарей.
Нет убогих на своей работе —
Ни у церкви, ни на рынке нет.
Некому сказать: «Зачем вы пьёте?!»,
Подавая несколько монет.
Небывалый холод. Поскорее
Поспешим вернуться в тёплый дом.
Некого сегодня, фарисеи,
Поучать, что надо жить трудом.
 
 
 
Юрий Могутин

Святой Георгий Победоносец

 
В светлый праздник Красной Горки –
Антипасхи – по весне
Над Москвой святой Георгий
Пролетает на коне.
 
Среди грохота и смрада
Злу несметному грозит
И чешуйчатого гада
Пикой острою разит.
 
Колебания не зная,
Бьёт Воитель сатану,
От напастей защищая
Православную страну.
 

Пасха на Валааме

Как по морю, по волнам
Мы плывём на Валаам,
Ко святому острову –
Помолиться Господу.
 
Вот причалил теплоход,
А навстречу – крестный ход,
С пением, с хоругвями,
С куличами круглыми.
 
Далеко плывёт окрест
С колоколен благовест,
И звучит: «Христос воскрес!»
И: «Воистину воскрес!»
 
Сверху солнце во всю мочь
Светит всем, старается –
Видно, тоже в эту ночь
Спать не собирается.
 
Значит, нравится ему
Колесить над островом,
Разгонять ночную тьму,
Прославляя Господа.
 

Пред ликом теплится лампада

Под вечер медленное стадо,
Пыля, бредёт вдоль яблонь сада,
Ступая тяжко на дорогу…
Мы ближе и к себе, и к Богу
В часы заката. А луна
Растёт на яблоне. И с липы
Стекают вязкие меды;
Медвяным запахом облиты,
Луной просвечены сады.
 
Ночь растворила в лунной мгле
Лягушек, пляшущих вприсядку,
Ночных кузнечиков зарядку,
Туман, ползущий по земле;
Бычков, лежащих на соломе,
И жвачку мерную коров,
Покой, разлитый в каждом доме, –
Венец дневных больших трудов.
 
Луна глядит сквозь сетку сада,
Пред ликом теплится лампада.
Господь, хотяяй всем помочь…
И это – высшая награда,
И ничего душе не надо –
Лишь этот Лик и эта ночь.
 

Моление ко Святому Ангелу Хранителю

У каждого свой Ангел за плечом –
Хранитель и Воитель дивных Сил.
И скольких Он невидимым мечом
От смерти и несчастий защитил!
 
У грешника печальная судьба.
Да так ли жил я, как Христос учил?
Прости меня за всё, чем я Тебя,
Мой Ангел, в этой жизни огорчил.
 
Раздумья перед первой исповедью
Шестой годок на свете прожит,
Пора на исповедь идти.
Тебя пока ничто не гложет.
Безгрешен, стало быть? Почти…
 
Один грешок: не любишь кашки.
Растёшь в родительской любви.
А убиенные букашки?
Подстреленные воробьи?
 
Стекло разбитое? Рогатки?
А друга в хвори навестил?
Поправил стоптанные грядки?
И шепчешь: «Господи, прости…»
 

 
 
Станислав Новиков
 

Никиткино чудо

 
В те времена, когда Россия еще была Русью, причем Святой, в маленьком селе Битюки стояла деревянная церквушка во имя Покрова Пресвятой Богородицы. И в этот малый храм пришла великая радость…
 
Фото Евгения Туманова
 
Отец Герман, тяжко отдуваясь и пуча глаза, бежал на пригорок, где стояла церковь. Ряса его развевалась на ветру, в зажатом кулаке виднелся скомканный клочок бумаги. Он подбежал к столбу с подвешенной рельсой и схватил там же подвешенное било. Согнувшись от быстрого бега в три погибели, упершись одной рукой о колено, второй он принялся трезвонить набат. Как и всегда, рельса уловила настроение бившего и суть события, а потому звучала высоким ликующим звоном, а не густым, тяжелым, тревожным боем. Село пришло в движение. Захлопали двери, заскрипели калитки, загоготали потревоженные гуси. Влекомый набатным зовом, народ бежал к церкви. Батюшка колотил, пока не собрались подле него почти все:
 
– Люди добрые! Радость нам превеликая! Поздравляю вас! – взволн ванный священник отрывисто кричал, делал значительные глаза и взмахивал руками, пытаясь изобразить размер надвигавшейся радости.
 
– Что за радость-то, батюшка? Скажи уже, чего томишь? – со смехом крикнул кузнец Фёдор. Народ тепло жмурился на ликовавшего священника и с нарастающим нетерпением смыкал круг возле батюшки.
 
– Сказать? Сейчас скажу, – отец Герман выждал театральную паузу и подался всем телом к народу. – Звонницу велено строить! Колокола едут!!! 
 
Он торжествующе вздел руку с письмом и вдруг залился слезами, спрятав лицо в ладонях.
 
Народ радостно зашумел, задвигался. Бабы крестились и утирали глаза, бородатые мужики обнимались и лобызались. Фёдор, поправив картуз за козырек, веско бросил: «Пойду скобы ковать», – и, скупо улыбаясь, двинулся в кузню. Раздался тоненький старческий крик: «Качай батюшку!», и народ гурьбой кинулся к священнику. Тот, отмахиваясь, попятился:
 
– Какой качай? Что вы, ребятки? Молебен надо… Благодарственный…
 
– А вот качнём и отслужим!
 
– Вашим, батюшка, ведь попечением…
 
 После молебна приходской совет остался обсудить строительство. Но возбуждённые сельчане не расходились, и сами собой получились посиделки. Мигом притащили столы и скамьи, установили их возле церкви. Пока собирали самовар да утварь, конюх Егор намекнул на «обмыть надо бы», но, сконфуженный укоряющим взглядом отца Германа и шиканьем баб, немедленно отрёкся.
 
Сидели, пили чай. Священник снова и снова рассказывал, что его попечения ровно никакого, а есть лишь милость епархиального начальства да Богородичное участие. В уездном городке на вновь построенную церковь Ильи Пророка уже давно были заказаны колокола числом пять. Да тут изрядно прегрешающий купец Авдотьев озаботился состоянием своей окаянной души и заказал для новой церкви богатейшую звонницу аж на двенадцать колоколов, среди которых был и один великий. Малый же пятерик достался епархии даром. А поскольку новых храмов в строительстве пока не было, то решено было на Покровский праздник одарить тезоименитый сельский храм, который самостоятельно обзавестись колоколами если бы и смог, то разве что ко второму пришествию. Сельчане обсуждали, где поставят колокольню, кого снарядят валить лес, кого назначат в плотники. И вдруг заметили, что нет Никитки.
 
Этот сморщенный несуразный старичок был нежно любим всем селом. Настолько, что даже и для ребятни был «Никиткой». Сейчас он переживал страшное горе: старика отстранили с клироса. А ведь пел он в церковном хоре, сколько себя помнил. Но голос его стал уже таким старческим и дребезжащим, что когда в село приехал на постоянное жительство учитель Антонов с великолепным тенором, батюшка Никитку отстранил. Старик переживал очень сильно. Растерянный и сокрушённый, он всюду слонялся, ко всем приставал и со слезой в голосе обливал учителя неприязнью, горько сетуя и взывая к справедливости, тут же каясь и с обречением соглашаясь с тем, что «так и должно быть». Учитель, интеллигентный человек высокой набожности, сильно страдал от сложившейся ситуации. Никиткой же постепенно овладела по-настоящему великая скорбь. Старик остро переживал свою ненужность, и ему стали мниться многочисленные чудеса и знамения, якобы о его значимости свидетельствующие. Бывали ему и сияния в небе, и сны вещие, и явления старцев и стариц. Обо всех их он неуклонно докладывал сельчанам. Правда, всегда лишь после того, как ознаменованное старику событие уже свершалось.
 
Теперь же деда потеряли. Оказалось, что Никитка рыбачил, и за ним немедленно послали мальчишку. Народ виноватился, что забыли про деда. Потому что для старика эта радость была, пожалуй, значительней всех. О колоколах Никитка мечтал всегда. Большуха Агафья ещё при жизни рассказывала, что это у него с детства, с тех пор, как брал его с собой на богомолье в Сергиеву Лавру плотник Степан, тоже уже давно преставившийся.
 
Никитка обрушился на сельчан, словно вихрь. Его трясло, по лицу шли пятна, и он не мог связно говорить:
 
­­– А я вчера слышу: в подполе у меня звон. Я туда! Смотрю – чугунок старый завалился с полки. Поставил его понадёжнее, а он опять падает. И снова со звоном, с таким… хрустальным… Не звенит так чугуняка-то. Это ведь знак! Верно, мне звонарём быть. А, батюшка? – и старик уставился на священника с такой надеждой, что все притихли.
 
Священник растерянно огладил бороду, сделал значительные глаза, потом решительно набрал воздуху, но вновь призадумался:
 
– Э-э-э… Ну, стало быть… Ну, будешь звонарём… Раз такое дело…
 
Народ с облегчением зашумел, и все принялись поздравлять счастливого старика.
 
Со временем же оказалось, что всё не так просто. Никитка стал готовиться к новой своей должности с рвением и старанием. Развесил у себя во дворе разных размеров котелки в ряд и стал преследовать Фёдора, чтобы тот приделал к ним языки, как у колоколов. Недолго отмахивался кузнец, не выдержав слезящихся стариковских глаз, уступил – приделал металлические стержни. Никитка приступил к репетициям. Тут и выяснилась совершеннейшая его непригодность к звонарному делу. У старика напрочь отсутствовало чувство ритма. Оглушительная какофония несколько дней терзала уши ближних и дальних соседей Никитки. Наконец, терпение их лопнуло, и через батюшку на тренировки старика был наложен запрет. Для начала Никитке было сказано, что запрет продлится до тех пор, пока не привезут колокола, подводы с которыми ожидали ещё не скоро. На деле же все понимали, что звонарём старику не быть. Как же об этом Никитке сказать, никто не знал. Ходили, прятали глаза при встрече и фальшивым голосом переводили разговор на рыбалку, зная, что старик эту тему самостоятельно сменить не сможет. Но дед всё понял сам и пошёл к священнику:
 
– Батюшка, не выходит у меня звонарить-то, а..?
 
– Ох, Никитушка, ведь и действительно у тебя не очень складно получается. Ты не расстраивайся пока. Колокола приедут, попробуешь на настоящих, может, и пойдёт тогда. А то что это, на котелках-то? У всякого не получится.
 
– Да вы меня, честный отче, не утешайте. Не осталось от меня никакого толку. Весь вышел. Так я мыслю, что ежели Божией воли на то не будет, то и звонарём мне быть не надо. А вот как Бог наш милостив, так и прошу вас, батюшка, благословить меня на особое испрошение.
 
– Это какое такое особое испрошение? – батюшка строго сдвинул брови и требовательно вгляделся в старика. – Ты чего удумал, Никитка?
 
– А вот то и удумал, – упрямо ответил старик. – Хочу крестным ходом ходить вокруг храма с вожжённой лампадкой да «Царю Небесный» при этом ходе читать. Сам, единолично. Ежели будет на меня замысел Божий, то по моему усердию Дух Святый на меня снизойдет и нужное звонарное дарование мне и откроется. Так что благословите меня, буду по ночам ходить, чтобы народ не смущать. Все равно спать-то не могу я…
 
– Никитка, чадо ты Господне… – растроганный священник обнял старика, торжественно осенил его. – Благословение Бога нашего да будет на тебе.
 
А потом долго смотрел вслед уходящему Никитке и шептал про себя благодарственные молитвы, радуясь тому, что имеет перед собой такие славные примеры искренней веры.
 
Звонница была уже почти готова, когда случилась этой истории развязка. Отец Герман был в соседней деревне на требах: поехал крестить родившуюся двойню, да подзадержался и остался там ночевать. Под самое раннее утро на взмыленной лошади ворвался в деревню закопчённый, покрытый сажей гонец из Битюково. Заколотил в дверь дома, где ночевал батюшка, и когда высыпал встревоженный народ, сорвал с головы картуз и, едва сдерживая чувства, отрапортовал глухим голосом:
 
– Батюшка, храм сгорел! Никитка подпалил нечаянно… Сам-то Никитка утварь спасал, пока мы тушили. Почти всё вынес: иконы, одеяния богослужебные, книги… Да обгорел так, что смотреть не можно: весь обугленный… Когда я за вами-то поехал, ещё живой был, но сейчас-то уж точно помер.
 
Снарядили священнику лошадь, и понесся отец Герман к сожжённому своему храму. Страшное зрелище предстало перед ним по приезде: от церкви ничего не осталось, лишь пепелище с грудой почти сгоревших брёвен, от которых всё ещё исходил жар. Поодаль свален кучей церковный скарб. Перемазанный сажей, обожжённый народ тоскливо бродил вокруг. Несколько баб сгрудились рядом с Никиткой, уложенным на одеяла.
 
Старик действительно страшно пострадал. Одежда его была почти вся сожжена, кожа превратилась в обгоревшую, потрескавшуюся корку, сочившуюся сукровицей и кровью. Лицо все обуглено, веки спеклись и прикрыли глаза бугристой розовой массой. Тесёмка нательного крестика сгорела напрочь, сам же крестик вплавился в грудь Никитки и ясной искрой блестел прямо в глаза священнику. Отец Герман опустился перед стариком на колени и, тихонько раскачиваясь, разглядывал его, пытаясь совладать с чувствами, унять невыносимую сердечную боль:
 
– Никитушка… Голубчик ты мой… – прошептал батюшка.
 
– А-а-ах… Отче… Прости меня… Христом Богом молю, прости меня… – с жутким сипом откликнулся Никитка, слабо шевельнул головой, затем рукой. – Ужас-то какой я содеял…
 
– Никитушка, ты нас за всё прости, милый…
 
– Нечаянно я, батюшка… Споткнулся я да упал на ходе своём… И головою прямо о камень… А из керосинки-то и пролилось прямо на церкву… Пока оклемался… Уж я как тушил-то… О-о-ой, больно мне, отче…
 
– Терпи, родненький. Сподобил тебя Господь на муки для души твоей бессмертной.
 
– Церковка-то наша начисто сгорела. Оставил я людей без дома Господня. Как же вы все теперь будете-то без церкви?
 
– Да новую отстроим, миленький, наша-то уже совсем старая была…
 
– Ад мне уже здесь, батюшка… Стыдно-то как…
 
– Здесь ад да на время, а там рай да навсегда, Никитушка…
 
Народ сгрудился вокруг умирающего тяжкой смертью старика, плакали не только бабы…
 
– Простите мне, люди добрые, умоляю вас, простите мне… Ну как вы без храма-то будете? Да что же я наделал-то? И чуда ведь никакого не случилось…
 
Вдруг Фёдор встрепенулся, оглядел всех дикими глазами, потом яростно приложил палец к губам, призывая всех молчать. На цыпочках неслышно пододвинулся он к храму. И, сделав приглашающие глаза, закричал:
 
– Люди! Глядите!
 
Народ с недоумением смотрел на кузнеца, подозревая в нём зарождающееся безумие. А Фёдор, словно дирижёр, управляющий оркестром, взмахнул народу руками:
 
– Храм-то восстаёт! – он схватил лежавшую доску и сунул её в пепелище, задвигал ей там, поднимая головёшками шум и шелест. Смекнул что-то и плотник Игорь: подхватил две чурочки и стал легонько ими постукивать друг по другу, напряжённо наблюдая за стариком, – верит ли? 
 
Священник чувствовал, как щемят ему сердце невероятной силы чувства, как душат его нежнейшие слёзы. Поды-грал мужикам, изображая голосом изумление, вскричал:
 
– Воистину! Смотрите, православные! Уж первый ряд из-под пепла показался. Видите, как угли-то раздвигает?
 
Люди всё поняли. Наперебой принялись рассказывать друг другу, как ряд за рядом восстают из-под пепла стены храма. Воротили лица в сторону от Никитки, словно не к нему обращались. В деталях живописали восстание церкви. Ликовали так, словно и действительно на их глазах из пепла возникала новая церковь. Да ещё пуще прежней красивая, да куполов-то на новой аж пять, да каким золотом сияют…
 
Никитка вслушивался. По его обезображенному, застывшему лицу ничего нельзя было прочесть.
 
– Вона как… Простил мне Бог… Да чрез мой проступок явился народу… В силе и славе… – слабо прошептал Никитка, потом возвысил свой последний голос и, как мог, громко воззвал. – Люди, радуйтеся… Христос посреде нас…
 
И с этими словами Никита Серге-евич Тентяков предал свою бессмертную душу Богу.
Поделиться в соцсетях

avatar
1000