Григорий Спичак: «Я вижу выход из эгоцентризма»

6 августа свой юбилей отмечает журналист, писатель, политтехнолог и просто хороший человек Григорий Спичак.

12:55. 6 августа, 2010  
  
1

Завтра исполняется 50 лет Григорию Спичаку. В этом случае принято обычно писать так: «журналисту и писателю Григорию Спичаку». Это, с одной стороны, совершенно справедливо, поскольку широкая публика знает его именно в этом качестве. Но Спичак – фигура несравненно более многогранная. Литература и публицистика – это видимые грани его бытия; в менее широких кругах Спичак более известен прежде всего как политтехнолог. А с корреспондентом «Красного знамени» встречался Григорий Спичак… промоушн-менеджер ОАО «Сыктывкархлеб».

Игра доминантами

– Григорий Иванович, как вы оказались на таком, в прямом смысле слова, хлебном месте?

– Известная истина: нет ничего более постоянного, чем временное. В 2006 году известный предприниматель Юрий Бондаренко, бывший тогда основным владельцем хлебозавода и молокозавода, пригласил меня проанализировать возможность оптимизации рекламных и финансовых потоков. Потому что хлеб и молоко бывают разной рентабельности. Речь шла о 1,5-2 месяцах. Но мои предложения –в первую очередь, по увеличению доли кондитерских изделий и хлеба высокой рентабельности – показались интересными. И контракт был продлён. А потом ещё продлён. И ещё.

– До сих пор считалось, что вы занимаетесь политтехнологиями. А тут –коммерция. Не узко для вас?

– Нет. На сайте Профессионал.ру в разделе промоушн-менеджеров полным-полно политтехнологов. Просто сейчас для них наступили чёрные времена. Я даже могу точно сказать, когда именно это произошло: в июне 2006 года. Тогда то ли прошёл съезд, то ли заседание верхушки «Единой России», на котором Путин дал отмашку: отныне у нас только «Единая Россия» – столп и однозначный свет. После чего стало понятно, что спор политтехнологий и идей закончился и начался путь административного продавливания. Роль политтехнологий, которые перестали быть выборными технологиями, стремительно свелась к нулю.

– Но разве политтехнология изначально – не уничтожение смыслов, не симулякризация?

– Но административное продавливание – это то же самое, только ещё в более похабной форме.

– То есть политтехнология – это всё-таки создание смыслов?

– Часто да. Или даже почти всегда да. Чаще, правда, это смена доминант смыслов. Вот возьмём усреднённого политика. Он, допустим, хороший бизнесмен. Но он плохой семьянин. Он замечательный организатор. Но он плох в межличностном общении. Он жмот. Но он умеет доводить до конца логические цепочки. То есть получается шахматная доска. В одной доминанте хорошо, в другой плохо. С этими нотами можно по-разному сыграть. Какую-то доминанту донести до массового сознания, а какую-то спрятать или по крайней мере не сильно афишировать.

Грамотный политтехнолог не занимается гламуром. Это чушь. Это тот бред, который сейчас делают с «Единой Россией».

И второе. Почему-то предполагается, что политтехнолог нанимается на работу и работает, вне зависимости от того, нравится или не нравится ему объект работы.

– Это классический образ политтехнолога.

– Да, я знал таких циников. Но абсолютное большинство людей, которых я знал, всё-таки соотносили, хотят они подписываться под тем, кого ведёшь, или нет. В моей практике тоже была пара ситуаций, когда я сперва вписывался, потом обнаруживал, что игра идёт совсем не в ту степь – и уходил из проекта. Оставляя, замечу, очень заметные деньги.

– Вы заканчивали какие-то курсы?

– Отдельные семинары и учебники, не более того. Очень благодарен судьбе за встречи с некоторыми людьми. Ещё в советское время был выпущен учебник по рекламе двух авторов – Фаера и Викентьева. Первый из них, Сергей Фаер, как-то оказался в Сыктывкаре. Я встретился с ним и теперь понимаю, что мне крупно повезло. Самое главное: он правильно настроил меня, куда следует смотреть, как правильно понимать массовое сознание, что и как на него воздействует.

Приднестровская махновщина

Эти люди, видимо, умеют чувствовать и распознавать людей понимающих. Вот пример из Приднестровской войны. Дубоссары. Блокированная площадь. Вокруг стоят вооружённые БТРы молдавского ОПОНа. На крышах снайперы. Люди с гранатами по периферии. Рядами колючая проволока. В здании администрации проходят напряжённые переговоры между противоборствующими сторонами при посредничестве комиссии Верховного Совета России, так называемой «комиссии Медведева-Красавицкого» (это, конечно, был другой Медведев, показавший себя, кстати, очень эффективным дипломатом). Всё на грани. Вот-вот прольётся кровь. На площади блокирована толпа около 3,5 тысяч человек, а в толпе, известно, всегда найдутся истеричные типы, пусть даже сами по себе неплохие люди. Только провокатору или придурку нужна в этой ситуации кровь. И тут какая-то женщина начинает орать, что она, мол, узница концлагеря, показывает номер на руке, говорит, что знает, какой фашизм нас ждёт с приходом румын и т.п. Как раз в это время должны выйти Медведев с Красавицким и объявить, что достигнута первичная договорённость – но она своим криком просто не даёт слова сказать. И толпа заводится. И ты иногда кожей чувствуешь, как у толпы поднимается температура.

В этот момент ко мне подходит какой-то молодой парнишка, москвич, по виду – примерно такой же доброволец, что и я сам: «Григорий! Ты понимаешь, что в одном углу площади надо рассказывать анекдоты, а в другом какую-нибудь песенку спеть?» И я моментально врубаюсь: да, надо! Я иду к некоторым пацанам и с ходу вступаю в спор по их теме: какой-то проходивший тогда чемпионат по баскетболу. В другом конце площади мужики начали травить анекдоты. Мы аккумулировали вокруг себя всего по 10-15 человек. Но: это катод и анод. И в результате работает то, что называется «полем». Это был для меня потрясающий урок.

– Так вот как, оказывается, из ополченца вырастает политтехнолог…

– Да, вот так. Там бывали абсолютно бернесовские ситуации. Помните, когда герой Бернеса пел «Тёмную ночь» перед уставшими, замученными бойцами?.. Вот так же и мы как-то сидели – в совершенно депрессивном состоянии. Плохие вести: добровольцев арестовывают по возвращении в Россию; идут дурацкие переговоры; армия не отдаёт оружие; сапёрный батальон не пускает; Украина блокирует выезд и т.д. И настроение у всех подавленное, погашенное. И тут меня, выражаясь по-современному, пробило на позитивчик. Я устроил что-то вроде «Что? Где? Когда?» на тему Приднестровья. Смешал в кучу все аспекты: военный, политический, социальный, бытовой. Например, задавал вопрос: а кто, собственно, обеспечивает нас во время этой войны продуктами? – и внезапно разговор заходил, например, о проблеме утилизации сотен тысяч протухших яиц на какой близлежащей птицефабрике. И, знаете, постепенно эти разговоры – о том, как, например, жить после войны – взбодрили ребят. Ну чем не политтехнология?

– Вообще-то Приднестровский конфликт ассоциируется совсем не с политтехнологиями, а, скорее, с кровавым месивом…

– Это не совсем так. Месиво – всё же преувеличение. По большей части Приднестровье – это противостояние. С подставами. С подлянками. С ночной резнёй. В общем, махновщина. А прямые столкновения – это Бендеры в июне 1992-го, это бои у Роги, на Кошницком плацдарме, это заруба под Кочиерами, где погибло только с той стороны около 80 человек. Под Рогами погиб мой приятель и очень хороший человек, уроженец Дубоссар Миша Газий. Там была ситуация, когда он мог стрелять, но не стрелял. Мы выползли на молдавский пост. Смотрим: сидят мужики пьют вино. Миша с гранатомётом. Наши ему: «А ну-ка, Миша, давай!..» Миша поднял ствол, прицелился и говорит: «Не могу, мужики, жалко». И самое главное, что никто другой тоже не стал стрелять. Он сбил этот настрой. А вскоре погиб…

Что это было?

– Когда вы познакомились с Юрием Спиридоновым?

– Ещё во время моего редакторства в многотиражке объединения «Комистрой» «Голос строителя». Секретарём парткома там был Валерий Львович Колмогоров – очень известная личность в Сыктывкаре конца 80-х годов. Получил два инфаркта, когда помогал восстанавливать Спитак после землетрясения, а третий – окончательный – на улице Орджоникидзе, когда усмирял хулигана…

В «Комистрое» при переходе на бригадный подряд случился какой-то конфликт с профсоюзом, и Колмогоров организовал встречу рабочих со Спиридоновым. Это была довольно интересная встреча, где многие, помню, кричали о разгуле спекулянтов (тогда только-только начинались кооперативы), особенно на фоне разразившегося в том году табачного кризиса (лето 1990 года – прим.авт.). По утрам в бригады проникали какие-то пацаны, продававшие мужикам «Приму» по три рубля за пачку. Люди жаловались на них Спиридонову, и, помню, тогда ему удавалось вывести тему на новый уровень. Да,- говорил он им, – цена, может быть, и не очень справедливая; но жулики и хулиганы в девять утра спят. А эти каким-то образом добывают вам сигареты и приносят. Разве это нельзя тоже назвать трудом?..

– Он сам пригласил вас в свой избирательный штаб в 1994 году?

– Не совсем. Этому посодействовала первый ректор Академии госслужбы Валентина Александровна Котельникова.

– По-вашему, выборы Главы 1994 года действительно были судьбоносными?

– Это очевидно всякому.

– Но разве кто-то сомневался тогда в победе Спиридонова?

– Я думаю, стереотип о его сверхтяжёлом политическом весе – это более поздняя наработка. При всей величине Спиридонова у Худяева были очень заметные ресурсы. Вот пример. В родном городе Спиридонова (я имею в виду Усинск) замер на момент моего приезда туда был следующий: у Худяева 21,5%, у Спиридонова 16%. К тому моменту Кармановский (руководитель избирательного штаба Вячеслава Худяева на выборахГлавы РК 1994 года Виктор Кармановский – прим.авт.) забил весь телевизионный эфир. В конечном итоге мы опередили Худяева в Усинске всего лишь на 2-2,5%.

Зато тогда там я, наверное, впервые применил собственные авторские технологии.

– Например?

– Вот представьте: эфира нет вообще. Остаются только 15-30-секундные вставки между выступлениями Кармановского. Я купил эти вставки по 20 секунд. И после каждого его выступления появлялся с удивлённой рожей, спрашивая: а что это было? Ну а что ещё можно успеть сказать за 20 секунд? Тем не менее, это сработало: усинцы точно так же начали спрашивать друг друга: а что это было?

– Тогда действительно многое было поставлено на кон?

– Сейчас модно обвинять Спиридонова, что он-де «продал республику». Но нужно было знать, как тогда ему выкручивали руки.

– В те-то годы?

– Прямо политически, может, и нет. А финансово? А разными подковёрными играми? И пресловутые 5% для директоров при приватизации придумал никакой не Спиридонов. Это была калька с федерального закона о приватизации.

И ещё вот почему было лучше избрать именно Спиридонова. При Худяеве было бы в разы больше стрельбы. За 90-е годы Магаданская область опустела вдвое. При Худяеве у нас был бы второй Магадан.

– После Спиридонова власть, на ваш взгляд, деградировала или развивалась?

– Она стала просто диспетчерской службой между различными финансово-промышленными группами. Раньше Глава и правительство республики являлись, наряду с ФПГ, паритетной силой. Спиридонов мог общаться с «Газпромом» сравнительно на равных. Пришёл Путин, выстроил вертикаль – и кому сейчас придёт в голову с «Газпромом» разговаривать на равных?

Лихачёв, Гумилёв и вёдра алкоголя

– Везде говорят, что республике остро не хватает рабочих рук. Квалифицированных – но простых рабочих рук. А хватает ли, на ваш взгляд, ей гуманитарных кадров?

– Этот вопрос я точно так же неоднократно ставил. Проблема дегуманитаризации республики – кричащая. Вспомним 70-80-е годы. У нас имелся неплохой, можно даже сказать, сильный Музыкальный театр. «Конёк-Горбунок» в постановке Бориса Мягкова получил Государственную премию СССР. Валентина Летова сейчас руководит балетной школой в Испании.

Не развивается Театр драмы. Правда, я считаю, что он начал чахнуть раньше 90-х годов. Слишком мощная когорта пришла туда в 70-е годы – Лидия Цивилёва, Иван Витович, Галина Микова – и, на мой взгляд, просто не дала развиться молодой смене, пришедшей позднее. Обновления не произошло. И вторая проблема Драмтеатра: погоня в 80-е годы за коммерциализацией. Когда начали ставить совершенный кич вроде «Детей Арбата».

А театр жив классикой. Школьнику нужно не столько прочесть, сколько посмотреть «Грозу» или «Бесприданницу». И я считаю, что за одну попытку поставить в нашем театре, например, Жана-Поля Кокто стоит сходить на такой спектакль. Тем более что Кокто –это не столько пьесы, сколько мистерии…

Я убеждён, что Алексей Моисеенко, говоря о необходимости новой модели продюсирования наших театров, прав. Что он, собственно, предлагает? Нужно продавать то, что может продаваться. База – в Коми, но выступать человек или коллектив может где угодно. При этом, успешно выступая, он привлекает других на нашу площадку. Моисеенко предлагает провести аудит – чтобы понять, что же можно реально продавать, а что можно пока вывести на уровень местной самодеятельности.

В силу экзальтированности его фигуры эту идею приняли за сумасбродство, блажь. На самом деле это классическая модель. Так живёт театр во всём мире.

– А как вы оцениваете ситуацию с теми, кто профессионально работает со словом?

– В их плачевном положении виноваты и власть, и руководители вузов. Власть (в широком смысле) – в том, что не видит социального заказа. Конечно, рано или поздно журналисты сорганизуются и выловят этот социальный заказ – на хорошую аналитику, на хорошую критику, на глубинное изучение проблем. К сожалению, пока этот процесс идёт слишком медленно и слишком штучно. В Жёлтом доме почему-то считают, что «мы сами с усами, у нас есть аналитика, мы владеем всякими мониторингами» и т.д. Но, кроме цифр, есть ещё ракурс. Есть трактовка. Есть доминанта. И эту работу не выполнит никакой социолог. Она под силу только журналисту. Это его задача: в цифрах увидеть ракурс. Но можно ли назвать всех тех, кто сейчас публикуется, журналистами? Ведь журналистика – это в первую очередь аналитика, умение проследить тренды в их длину. Вот есть у нас в республике журналист, который занимался бы только медициной? Или педагогикой и состоянием школ? У нас же просто погибла отраслевая журналистика.

Ладно, власти этого не нужно. Но удивляет, почему корпорации не желают давать работу тем, кто мог бы для них давать более развёрнутые концептуальные картинки.

Вина лежит и на руководителях вузов. В сегодняшней ситуации запущенность того же филологического факультета Сыктывкарского университета недопустима. На филфаке имеются ценности европейского, а может быть, даже мирового уровня. Накоплены целые барабаны записей. Наработанные связи с Пушкинским Домом и Санкт-Петербургским университетом надо не резать, а всячески развивать. Ещё 20 лет назад мы хвастались: Сыктывкар – это кусочек Петербурга, вынесенный на север. Так вот: Сыктывкар должен остаться с этой петербургской школой. Нужны не только московские связи – как правило, бизнес-связи. Нужны интеллектуальные и творческие связи. А поскольку далеко не везде работает рынок, нужна прежде всего воля.

– То есть нынешний филфак уже не является школой для тех, кто профессионально работает со словом?

– Я не могу судить. Я уже лет 5-7 не пересекаюсь с ним.

– Не приглашают читать лекции?

– Нет. Они же там часы «пилят». Пытаются копейки заработать.

– А во время, когда вы учились?

– Безусловно, это была отличная школа. Перед вами сидит человек, которому посчастливилось вживую слушать Дмитрия Сергеевича Лихачёва и Льва Николаевича Гумилёва. Нас вывозили в Ленинград. Филфак славился не только вёдрами выпитого алкоголя, но и связями с Пушкинским Домом. Одно другому не мешало. Я счастлив, что у меня были замечательные однокурсники типа Ваньки Медведева, который мог 1,5 часа подряд читать наизусть Брюсова. В абсолютно «синем» состоянии – но 1,5 часа.

Без критики

– Можно ли говорить: а) о литературной жизни в Республике Коми? б) о писательском сообществе в Республике Коми?

– Какое-то сообщество есть, конечно. Вот недавно в музее Куратова была встреча с авторами миниатюрных книжек. Я открыл для себя некоторых молодых авторов — Алёну Ельцову и Елену Афанасьеву. Их поэзия – слишком созерцательная, слишком эстонско-финская, что ли – мне не близка. Но это – литература. И неплохая литература.

– Это можно назвать литературной жизнью?

– Ну а какая «литературная жизнь» была, например, у Булгакова? Или у Блока? Борис Акунин верно написал: писатель – самая опасная профессия. Редкий композитор или архитектор суёт голову в петлю или стреляется. А писатели вешаются, стреляются, сходят с ума, пьют лишнее ведро водки… Планида у них такая.

– Конференции?

– Мне они не нужны.

– Хорошо: публикации, вокруг которых разгораются дискуссии?

– Вот. В нашем литературном процессе действительно нет критики. Давно. Мы неоднократно говорили об этом и с Алексеем Поповым, и с Андреем Поповым, и с Надеждой Мирошниченко. То, что у нас называют критикой, – на самом деле не более чем развёрнутые анонсы, иногда с оценкой: понравилось – не понравилось. Разбора, насколько твоё произведение выверено с эстетической, стилистической точки зрения, просто нет.

– А журнал «Арт» не может быть такой площадкой?

– Нет. Мне лично повезло в том, что есть другая площадка: газета «Вера». Не сама она – у неё, конечно, другая специфика, – а ребята, которые в ней работают. Они вполне могут тебя «раздолбать» – деликатно, но по существу.

Иногда встречаемся с Надеждой Мирошниченко, которая тоже может профессионально «распотрошить» тебя.

Холст Буратино

– Испорчу интервью штампом: каковы ваши творческие планы? Или ещё более конкретно: вы работаете над второй частью «Циталы»?

– Да. Но я позволю себе ответить шире, чем был поставлен вопрос. Я абсолютно уверен в знаковости «Циталы» и в её весе, потому что не помню, чтобы в местной литературе изучались такие стороны жизни. Это первое.

Второе. Роман задуман был в два раза больше. Но я не в состоянии жить жизнью Тургенева: у меня работа, дети, всего 1,5 литра головного мозга, как и у всех… Поэтому я посоветовался с людьми и пришёл к выводу, что вполне можно разделить роман на две части. Причём достаточно самостоятельных. Во второй части будут развиваться те же идеи, но ещё в 2-3 новых ракурсах. Просто первостепенные герои уйдут на второй план, а те, кто были несколько в тени, наоборот, выдвинутся на ведущие роли.

Пишу медленнее, чем хотелось бы. Но почему не охладеваю? По очень простой причине, причём, как ни странно, оптимистической. Недавно Олег Чуб в Интернет-журнале «7х7» написал, что постгуманистическое искусство – это обязательно негуманистическое. Но негуманистическое не занчит, антигуманистическое. Ведь как искусство развивалось? Вначале оно было политеоцентричным (период многобожия). Затем теоцентричным. Затем наступает Ренессанс, искусство становится антропоцентричным. Затем приходят иные формы антропоцентричности – техноцентричность, коллективоцентричность. Наконец, в XX веке апофеоз – эгоцентричность, экзистенциализм. Литература начинает показывать расползание, разложение человека, и некоторые христианские критики всерьёз заговорили о том, что мы на пороге пришествия антихриста: эгоцентризм – гордыня в чистом виде, приводящая, естественно, к распаду. Работая над «Циталой», я думал, что первым нашёл выход из эгоцентризма – выход в иные миры (не в фантастическом, а в технологическом смысле). Это тоже была гордыня, и слава Богу, что мне вовремя показали: в мире уже идёт прощупывание этих выходов. Вот фильмы «Начало», «Остров проклятых». Это ж та же «Цитала» в своей концепции. В чём её суть? Как только человек дошёл до «Голубого сала», до форм полураспада в андерграунде, до инфернальных состояний, он должен был обнаружить многопластовость, многоуровневость своего внутреннего «я». Наконец, современная наука тоже даёт гипотезы, что человек может одновременно присутствовать в ряде миров. Что мир в принципе не один. И вот мы дошли до тупика эгоцентризма – и вдруг обнаружили, что он подобен холсту в «Золотом ключике»: за ним открываются целые миры! Как мне кажется, искусство сумело проткнуть этот холст.

Это и я пытаюсь сделать.

Поделиться в соцсетях

avatar
1000
1 Comment threads
0 Thread replies
0 Followers
 
Most reacted comment
Hottest comment thread
0 Comment authors
Аноним Recent comment authors
новые старые популярные
Аноним
Гость
Аноним

с Днем Рождения,Григорий!интерсеное нтервью, спасибо журналисту и интервьюируемому имениннику, которому желаю творчества, благосклонности Музы, счастья и всего самого наилучшего.
а филологический раньше, действительно, был – сила – лет 25 назад)преподавателе…спасибо им.
Гость с Юга,NN,в прошлом – студент СГУ, филфака 1991 года выпуска