Якир, сын Якира

Рассказ о родственниках знаменитых военачальников, репрессированных в тридцатые годы

Автор:   
14:38. 1 апреля, 2012  
  
0
В номере газеты за 1 марта был опубликован материал под названием «Дети Воркутлага». Это рассказ о родственниках знаменитых военачальников, репрессированных в тридцатые годы, – тех, кому, как и отцам, пришлось тянуть лагерную лямку, но не где-нибудь, а в нашей республике. Упоминался в нём и сын командарма 1-го ранга Ионы Якира – Пётр. Сведения о его судьбе мы нашли в воспоминаниях знаменитого сценариста и драматурга Валерия Фрида, который несколько лет провёл за колючей проволокой в Инте.
 

Закатил истерику перед Берией

В один прекрасный день в камере появился новый жилец. На нем была армейская шинель, потрёпанная кубанка; остроносый и чернявый, он смахивал на кавказца, а по обветренному шершавому лицу мы решили: этот из лагеря. Окинув камеру быстрым намётанным глазом, новичок сразу направился к нам, представился: «Петька Якир».
 
Он действительно оказался бывалым лагерником, но сейчас прибыл не из далёких краёв, а с Лубянки. Там он проходил следствие по своему второму делу – вместе со Светланой Тухачевской и Мирой Уборевич. С обеими этими девочками он, после расстрела военачальников-отцов, попал в специальный детский дом, но надолго там не задержался: получил срок и отправился путешествовать по лагерям. Над шустрым и смышлёным пацаном – Петьке было лет 13-14 – взяли шефство обе фракции лагерного контингента, и блатные, и «политики». 
 
Старые большевики считали своим долгом опекать сына прославленного командарма. Что же касается блатных, то замечено, что ворьё с интересом и уважением относится к обладателям каких-нибудь выдающихся достоинств – к чемпиону, скажем, по боксу, знаменитому артисту, дважды Герою Советского Союза и так далее. Вот и малолетний Якир в отблеске отцовской славы пользовался расположением блатных. Им льстил его интерес к воровской жизни, и они, опекая Петьку, учили его всяким премудростям лагерной жизни. В результате, когда мы встретились, руки у него были в наколках, а от своих покровителей-интеллигентов он нахватался самых разных сведений из области истории, искусств и литературы. Со своими семью или восьмью классами средней школы он на равных беседовал с главными бутырскими эрудитами.
 
По Петькиным словам, отбыв первый срок, он приехал в Москву, пробился на приём к самому Берии и закатил блатную истерику: что ж ему теперь, всю жизнь оставаться сыном врага народа?! И Лаврентий Павлович – опять-таки по рассказу Петьки – распорядился принять его в какую-то чекистскую школу. Там он задержался не дольше, чем в своё время в детдоме: встретился с подругами детства Светой и Мирой, и в дружеских разговорах они все трое заработали себе сроки: Якир – восемь лет, а девочки – по пять.
 
Петька и в нашей камере делил свое внимание между блатарями и интеллигенцией, которая состояла в основном из нашей компании. С Петром Якиром мне предстояло – чего я не знал – провести два года на одном лагпункте и хавать из одного котелка. 
 

И диссидент, и стукач

…Ко мне пришёл грустный Петька Якир и сообщил, что его снимают с бригадирства, этапируют с блатными на штрафняк. С ворьём он «водил коны», т.е., якшался; они и называли его уважительно, как своего, – не Петька, а Петро. Но ни в каких лагерных грехах Якир повинен не был. За что же на штрафняк?!
 
– Посылают разрабатывать Ивана Ивкина, – объяснил Петька. – Я ж у них на кукане.
 
А я опять не понял – у кого «у них»? Да и термин «разрабатывать» в таком контексте я слышал первый раз в жизни. И тогда Петька поведал мне свою невесёлую историю. Оказывается, ещё когда он отбывал свой первый срок, совсем мальчишкой, его завербовали «органы». И вот теперь он должен был по заданию кума ехать с блатными на Юрк Ручей, чтобы там втереться в доверие к Ивану Ивкину и выяснить, не скрыл ли тот чего-нибудь от следствия. Потому что, хотя Ивкин считался законным вором, срок он получил по ст.58-1б, измена Родине: побывал в финском плену.
 
Итак, я не удивился и не возмутился, услышав про задание, которое получил Якир. И больше мы не разговаривали на эту тему – до встречи в Москве, когда и он, и мы с Юлием вернулись из лагерей. Шел уже пятьдесят седьмой год. Отозвав Петра в сторонку, я спросил:
 
– Скажи, они от тебя отвязались?
 
Он искренне удивился:
 
– Кто?
 
– Ну помнишь, ты мне рассказывал… Про Ивана Ивкина… Что ты у них на крючке.
 
А он, представьте себе, забыл. Скривился, помрачнел:
 
–А-а… Да, давно отвязались, давно… Но ты никому не рассказывал?
 
– Нет.
 
– И не надо.
 
Я и не рассказывал, пока не началась Петькина диссидентская активность.
 
Кое-что нас с Юлием Дунским* удивляло и раньше.Подозрительным казалось, что Якира, с его восьмью классами, после лагеря приняли в институт – Историко-Архивный, живший под покровительством «органов». Странно было, что у Петькиных сподвижников случаются неприятности, а с ним все в порядке. Слышали мы и такую историю: группа диссидентов шла под его предводительством на Красную площадь протестовать, не скажу сейчас, против чего, а Якир в последнюю минуту вспомнил, что ему надо зайти на почту, дать телеграмму в Киев – чтоб и там устроили демонстрацию протеста. И всех протестантов, кроме Петьки, на площади арестовали…
 
Много чего слышали. Но всё равно из какой-то нелепой, может быть, лояльности мы, предупреждая близких людей, не говорили прямо: «Якир стукач», а остерегали: «Он у них под таким ярким прожектором, что лучше держаться подальше – а то ведь можно попасть в непонятное и непромокаемое».
 
Только Мише Левину и Нинке Гинзбург, в девичестве Ермаковой, мы объяснили всё прямым текстом, без эвфемизмов – потому что очень уж настойчиво Петька стал вымогать подписи у Мишиного тестя, академика Леонтовича и Нининого мужа академика Гинзбурга.
 
Были у нас кое-какие сведения и о неблаговидной роли, которую Якир играл во время воркутинской забастовки зеков (лагерный срок он кончал на Воркуте). Но об этом мы молчали: всё-таки слухи и умозаключения недоказательны – не то что наш с Петькой давний разговор. А из него я помню каждое слово и «готов дать правдивые показания». Только это никому уже не нужно: Якира давно нет в живых.
 

Есть разные версии

Интеллигентам свойственно искать и находить оправдание не только собственным слабостям, но и слабостям своих политических кумиров. Некоторые и сейчас верят версии, придуманной во время суда над Якиром и Красиным: Пётр Ионович – честный и отважный борец с режимом, но, к сожалению, алкоголик, больной человек. Следствие пользовалось этим, Якира мучили, не давая водки, и вымогали признания в обмен на 200 граммов.
 
Меньше всего я хочу, чтобы создалось впечатление, будто Пётр Якир был просто-напросто стукачом, заурядным сексотом. Уверен, что он искренне разделял диссидентские идеи и страстно желал крушения советской системы. Но судьба связала его с «органами», и он пошёл по пути всех знаменитых провокаторов прошлого. Он работал и на кагэбэшных своих хозяев, и на дело революции (диссидентское движение кто-то неглупый назвал «ползучей революцией»). Причём Якир наверняка утешал себя тем, что, выдавая мелкую сошку, он покупает свободу действий себе, лидеру движения. Так думать было удобно.Эта наша с Юлием теория не особенно оригинальна, да я и не претендую ни на что.
 
…Пока будущий вождь московских диссидентов выполнял особое задание, у меня начался первый лагерный роман – с Петькиной будущей женой Ритой Савенковой, которая на воле числилась Валентиной. (Этот роман Фрида мы оставим за кадром, а вернёмся к его рассказу после расставания влюблённых – В.Т.). Ко мне Рита очень привязалась, но длиться долго нашему роману было не суждено. В один совсем не прекрасный день нарядчик объявил мне: готовься к этапу. Ритка плакала не переставая. Чтоб развеселить её, я составил акт передачи по всей форме: «Передаётся Петру Якиру в состоянии, не требующем капитального ремонта и годном к эксплуатации…» Нам с Петькой казалось это очень остроумным. Рите не казалось. Но, честное слово, никакого непристойного смысла мы в текст не вкладывали. Просто Петька пообещал заботиться о Рите, опекать её по-дружески.
 
Я уехал, они остались. Прошло какое-то время, и у них начался роман. Как говорил армянин из анекдота: «И што думал, и што вышло». Прошло ещё несколько месяцев, и малосрочница Рита ушла на волю уже беременной. И вскоре родила Петьке дочку Иру.
 

Но истина дороже

А девочку Иру я увидел, когда ей было лет семнадцать – и с тех пор не встречал. Наши с Якиром пути сильно разошлись. К сожалению, и с Валей мы перестали видеться. Теперь ни Петра, ни Вали нет в живых. А Ира замужем за Юлием Кимом. Мне не хочется, чтобы мои записки попали им на глаза, но и умолчать о провокаторстве Якира я не имею права: он слишком заметная фигура в истории диссидентского движения. Для будущих историков я и решился написать, как было.
 
…Мира Уборевич-Боров-ская рассказала мне,  что, вернувшись из первого заключения, Якир и им со Светланой Тухачевской признался, что его в лагере завербовали. Каялся, плакал… 
 
В отношении же «диссидентского периода» Юлий Ким, я знаю, придерживается версии, не совпадающей с моей. Достаточно критично относясь к своему покойному тестю, он считает, что, отбыв второй срок, Якир не стучал, а своей диссидентской деятельностью старался отмыть старые грехи. А что на Красную площадь не пошёл – так это он просто струсил. Мне, честно говоря, не верится.
 
* Юлий Дунский – друг и сподвижник, соавтор многих сценариев Валерия Фрида. 
Поделиться в соцсетях

guest
0 комментариев
Inline Feedbacks
View all comments