Чистка кошелька

Как проводилась денежная реформа 1991 года

10:13. 14 февраля, 2011  
  
0

(Окончание. Начало см. в № 13 от 3 февраля 2011 г.)

Как Бирма стала Мьянмой

Эта история произошла очень далеко от России, в Индокитае. Там есть страна, которая вроде как называет сейчас себя Мьянмой, хотя далеко не все признают этого названия и продолжают по старинке звать её Бирмой. Это одна из самых закрытых стран, считающаяся к тому же чрезвычайно жёсткой военной диктатурой. Знаем мы об этой стране крайне мало и вряд ли бы и сейчас проявили любознательность, если бы не одно обстоятельство.

“Перекрещивание” Бирмы в 1989 году стало одним из шагов Госсовета по восстановлению закона и порядка — собственно хунты, пришедшей к власти в 1988 году на волне подавления широких народных волнений. Волнения были вызваны многими обстоятельствами: правительство Бирмы, поддавшись в начале 60-х годов общему увлечению, строило социализм, что не могло не привести к экономическим проблемам. Но спусковым крючком к беспорядкам стала денежная реформа, проведённая государственным секретарём Бирмы Сейн Лвином. Реформа фактически насильственно изымала из оборота банкноты номиналом 25, 35 и 75 кьят, что «осушило» денежную массу почти на 80%. Обезденежные люди (главным образом, студенты) вышли на улицу и не уходили с неё до лета 1988 года, когда войска подавили последние остатки бунтовщиков.

Безжизненный хруст купюр

Январь 1991 года в СССР, думаю, отлично помнят многие читатели «Красного знамени» – как, наверное, и весь 1991 год. Автору довелось в описываемый момент оказаться в Ленинграде. Я учился, хоть и заочно, в университете. Сессии были делом, конечно, ответственным, но они обуславливали выезд в Ленинград, а это искупало и бессонные ночи перед экзаменами, и (для января в этом городе) дрянную погоду, и очень непростые бытовые условия, в которых оказывался приезжий студент. В стране бушевал жестокий экономический кризис, прилавки и торговые слеллажи магазинов опустели до невообразимой степени; в Ленинграде же, в дополнение к повсеместным к тому времени талонам, была введена ещё одна мера: продукты в магазине продавали либо по особой, выдававшейся то ли в райисполкоме, то ли в жилконторе карточке (карте ленинградца), либо по паспорту, в котором должна была быть чётко обозначена прописка в городе на Неве.

Но студент на то и студент, чтобы уметь обходить разные хитромудрости окружающей действительности; обойдено было и это препятствие. Каким именно образом — не скажу, да это и не составляет предмета данного текста. Могу сказать лишь в оправдание ленинградских продавщиц (точнее — кассирш в универсаме, где я по большей части отоваривался): чаще всего они вообще не требовали ни карточек, ни паспорта, и у меня сложилось стойкое ощущение, что им эта процедура была просто душевно и, может быть, даже эстетически неприятна.

В числе прочих продуктов мы с друзьями ухитрялись доставать и тот, незаменимый для студенческой жизни, талоны на который были введены самыми первыми. При покупке его тем более не спрашивали никаких дополнительных свидетельств — хотя именно эти талоны довольно часто подделывались и уж во всяком случае быстро сами превратились в товар, а вернее, в параллельную валюту.

Я останавливался не в знаменитых общежитиях ЛГУ на Новоизмайловском проспекте и «На Кораблях» (улице Кораблестроителей на Васильевском острове), а в Купчино, но, естественно, регулярно приезжал в гости к коллегам по журфаку, которые учились на дневном отделении. Случалось — и ночевал у них. И не так уж редко случалось.

В эту сессию я приехал в чрезвычайно бодром расположении духа, поскольку мой бумажник приятно хрустел свежайшими сотенными купюрами. Вообще, наличие Ленина на купюре радовало сердце. И чем темнее был этот Ленин, тем увесистее ощущал себя кошелёк.

Вечер 22 января в студенческом общежитии выдался бурным: журфаковцы-дневники отмечали окончание сессии. Помянутый выше тот самый продукт присутствовал на столах в изобилии, и это сыграло свою роль в дальнейшем понимании нами происходящего. Нет, мы отнюдь не падали под столы; журфаковцы всё-таки — народ идеологического факультета, живо интересующийся текущими общественными событиями. Но обсуждали мы главным образом события в Вильнюсе и Риге, и к моменту появления на экране премьер-министра СССР Валентина Павлова споры наши были в самом разгаре, звон слышался с завидной регулярностью по всему блоку, а кое-где по углам уже явственно замелькали парочки.

– Деньги вроде меняют, – начало иногда раздаваться откуда-то сбоку. – Чё-то там Павлов по телевизору говорит…

– Да? – смотрели на сообщившего ясные-ясные глаза. – Ну и хрен с ним! Успеем…

Таким образом, для меня, и не для одного меня, важнейшее заявление руководства страны расплылось в плохо просматриваемую физиономию в очках, которая открывала рот в ещё хуже показывавшем телевизоре, но различить я мог разве что тембр голоса премьера.

Понимание того, что произошло, пришло буквально на следующий день. Когда в буфете общежития, взяв кофе со слойкой, мы с моим другом Евгением победоносно вытащили было из бумажников соблазнительные коричневые бумажки, буфетчица посмотрела исподлобья, но всё же не без юмора произнесла:

– Спасибо, такой сдачи мне не надо!

То была моя первая в жизни денежная реформа, и первой моей просветительницей в ней была та самая, немолодая, но по-своему, по-петербургски привлекательная, буфетчица.

У нас, к счастью, оставались ещё какие-то рубли, и мы выпили-таки свои кофе. Но тут же рванули к газетным киоскам. И прочли: купюры достоинством 50 и 100 рублей выводятся из оборота; обмен на более мелкие номиналы продолжается всего три дня — с 23 по 25 января; обменять можно в сберкассах или почтовых отделениях при наличии документа, удостоверяющего личность; обменивать можно зараз не больше 1000 рублей, а если больше — нужно обращаться в создаваемые при местных исполкомах особые комиссии; снимать со счёта в Сбербанке, если бы таковой счёт имелся, можно не более 500 рублей в месяц; наконец, выручка предприятий в 50- и 100-рублевых купюрах зачисляется не на текущий, а на специально открываемый счёт. Но смысл последней меры нам, студентам-гуманитариям, оставался пока неясен.

Довольно неуютно чувствовать себя в чужом большом городе без денег. Сюрреалистично чувствовать себя без денег, имея в кошельке 300 рублей. На всякий случай для не знавших либо забывших советские цены: бутылка водки (в описываемый период) — 5 рублей 30 копеек, буханка чёрного хлеба — 20 копеек. Поэтому я поплёлся в сберкассу. Мне пришлось отстоять изрядную очередь. Но, в общем, процедура обмена прошла без каких-либо эксцессов, и сессия катилась дальше по обычной накатанной колее, с дрожью перед экзаменами и лёгкой дрожью иного характера на следующее утро после их сдачи, с прогулками по зимнему Питеру, с концертами, с любовью, конечно…

Денежная шапка

Как мы уже отмечали, формально укрепившийся в 1961 году рубль в его отношении к доллару и золоту на самом деле подешевел. Это принесло в казну немало денег — но денег из отраслей, ориентированных на экспорт, в первую очередь нефтяной, к которой вскоре присоединилась, чтобы превзойти её, газовая. В 1973 году из-за 4-й арабо-израильской войны члены Организации стран-экспортёров нефти (ОПЕК) ввели эмбарго на поставки нефти для союзников Израился — США и стран Западной Европы. Цена нефти на мировом рынке выросла втрое. Это стало звёздным часом для нефтегазовой промышленности СССР, которая бурно развивалась, осваивая всё новые и новые месторождения (в эти годы в Коми АССР появился Усинск).

Недавний нефтеденежный дождь 2000-х, как мы помним, обернулся главным образом невиданным ростом цен на недвижимость — главный актив, в который перекачивались средства из банков. В СССР периода 60-80-х годов накапливавшиеся в государстве доходы обязаны были распределяться в соответствии с новой идеологемой КПСС – «неуклонным ростом благосостояния трудящихся». Идеологема органичным образом истекала из принятой партией в том же 1961 году Программы построения коммунизма («от каждого по способностям, каждому по потребностям»). Однако текущая экономическая ситуация катастрофически расходилась с объявленной целью.

Начать с того, что получаемые деньги не могли быть потрачены на ту же недвижимость: квартиры, как известно, давались, а не продавались. Конечно, нелегальный рынок существовал и здесь; и люди, зарабатывавшие, скажем, в Воркуте или Норильске, изыскивали возможность с помощью разного рода схем покупать квартиры в столицах либо просто крупных, либо южных городах. Но, конечно, об обороте, подобном нынешнему на рынке недвижимости, не могло быть и речи.

Дачи до определённого времени были вообще запрещены, а когда их разрешили разбивать, то с большими ограничениями по площади, по размеру домов и прочему. Кроме того, дачи не отвлекали на себя слишком уж большие деньги.

Автомобили были в дефиците, на них приходилось записываться за несколько лет. Об иномарках можно было только мечтать, всякая такая покупка могла вызвать недвусмысленный интерес у правоохранительных органов, да их и купить-то легально было фактически нельзя.

Поэтому благосостояние трудящихся росло в основном за счёт мебели, телевизоров и магнитофонов. Но у всякого трудящегося, равно и не очень трудящегося, всегда наступает момент, когда ему хочется, чтобы благосостояние росло ещё выше. На каком-то этапе кончается эйфория от переезда из барака в отдельную квартиру. Мебель стареет, и её хочется заменить на более современную. Телевизор лучше иметь цветной, чем чёрно-белый. Наконец, в 70-е годы японская промышленность начинает выпускать такие магнитофоны (да если бы только магнитофоны), что об этом становится известно едва ли не каждой советской семье.

При этом денег становится всё больше и больше. Повышение благосостояния трудящихся происходит в 70-80-е годы именно за счёт повышения зарплаты. Но никаких активов для вложений у подавляющего большинства населения нет, за исключением продовольствия и товаров народного потребления. И над всей советской экономикой, фактически закрытой для импорта, но не производящей адекватных запросам людей товаров, нависает огромная денежная шапка.

И магазины пустеют. Нам, безусловно, запомнились 1989-1991 годы с их зияющими прилавками и драками в кровь за каждый кусок колбасы. Но нельзя не признать, что очереди за той же колбасой, с ограничением нормы отпуска в руки, в Коми начали появляться уже в начале 80-х, а в соседней Кировской области, например, уже и в 70-х годах.

Да если бы только в пресловутой колбасе было дело. Советская экономика задыхалась. Выпущенная денежная масса оказалась совершенно не покрыта товарным предложением. Дефицит свирепствовал во всём, и государственные предприятия страдали от него ничуть не меньше, чем простые граждане. Просто на уровне граждан объективно свободы было больше, и граждане «крутились». «Докручиваясь» иногда до фактических предпринимателей — в стране, где частное предпринимательство было запрещено законом (не отсюда ли, кстати, растут корни слова «крутой»?..). В предыдущем тексте я уже описал схему возникновения торговой и околоторговой мафии в условиях допущения параллельного государственному частного сектора торговли. Эта среда стала абсорбирующей для того вала необеспеченных денег, что уверенно шёл из печатного станка Госбанка. Именно среди «торгашей» можно было достать товар, которого днём с огнём невозможно было найти в руководимых ими же госмагазинах. И цену, которую они заламывали, можно было с известным допущением назвать рыночной — если понимать под таковой только цену спроса (огромного, как мы помним из 80-х и как показала жизнь в 90-х) в условиях по сути монополии предложения.

Около госторговли скапливались реальные капиталы, которые, выражась по-шукшински, «жгли ляжку» и стимулировали спрос уже совершенно иного уровня. Но разговор о приватизации оставим до следующего года, когда этому процессу в его ваучерном исполнении исполнятся свои 20 лет. Важно ощутить, что к началу 90-х годов советская экономика оказалась фактически обескровлена — разумеется, не только по причине необеспеченной громадной эмиссии, но и благодаря ей тоже.

Поэтому предложение министра финансов СССР Валентина Павлова летом 1990 года, сделанное им в секретной записке на имя Президента Михаила Горбачёва и председателя Совета Министров Николая Рыжкова, о необходимости конфискации части денежных средств, подозреваю, не вызвало удивления.

Короткая стрижка Павлова

К январю 1991 года в стране наличными ходило от 120 миллиардов до 140 миллиардов рублей. По данным бывшего председателя Госбанка СССР Виктора Геращенко, из них на 50- и 100-рублёвые купюры приходилось примерно 48,2 миллиарда. Из этих денег, в свою очередь, вечером 22 января около 10 миллиардов находилось под контролем государства — в сберкассах, на почте, в магазинах, в выручке госторговли. Ещё не менее 7 миллиардов, по заверениям Валентина Павлова, сделанным им в интервью программе «Время», обращалось за рубежом.

Что же в результате удалось сделать? 30 января на заседании Кабинета министров СССР Геращенко доложил, что на обмен сдано около 40 миллиардов рублей купюрами по 50 и 100 рублей. Таким образом, удалось нейтрализовать чуть более 8 миллиардов, или 6-7% общей денежной массы. Кроме того, у экспертов остались крупные сомнения, что объявленные Павловым 7 миллиардов зарубежных крупных купюр также «сгорели». Даже в те годы держатели действительно крупных капиталов предпочитали хранить их в валюте, драгоценностях или антиквариате. За границу вывозились в подавляющем большинстве случаев уже эти ценности.

То есть реформа ударила по средним слоям населения, которые не обладали такими средствами, как теневики, но вместе с тем кое-что откладывали, в том числе в наличной форме. Это, естественно, удобнее делать в крупных купюрах. Надо ли говорить о политическом эффекте от такой реформы?..

Буквально через два месяца правительство пошло на ещё одну меру по снижению нагрузки на товарный рынок: были повышены в 2-4 раза цены на едва ли не все продукты питания. Водка стала стоить 10 рублей, талоны отмерли за ненадобностью, но такое резкое снижение уровня и без того небогатой жизни словно специально давало в руки политическим противникам Горбачёва самое мощное оружие — оружие людской ненависти.

Появившиеся вслед за повышением цен новые пятидесятки, сотки, а затем и двухсотки, пятисотки и тысячные уже ничего не могли исправить. Советский Союз с обречённостью увлекаемого в омут утопленника двигался к прекращению существования и своей экономики, и себя самого.

Поделиться в соцсетях

guest
0 комментариев
Inline Feedbacks
View all comments