Она снова меня ждёт

Памяти мамы, Надежды Александровны Черницыной

19:33. 29 декабря, 2020  
  
0

Если представить некоторую массу людей возраста 24-25 лет и спросить их: кто из вас имеет высшее образование? – то поднимется подавляющее большинство рук, а пожалуй, поднимутся и все руки, потому что наверняка даже тот, у которого заветного диплома нет, всё равно протянет её, ибо в наше время такое отсутствие выглядит чуть ли не экзотикой. Уж какой-нибудь филиал Межрегионального университета сервиса и туризма кто-нибудь так или иначе закончил.

 

Однако так было не всегда. «Наша Надя – с высшим образованием», – говорила мне бабушка, мама этой самой Нади. Я, правда, в своём тогдашнем возрасте тоже не очень понимал всю гордую глубину этих слов, потому что и сам по окончании школы, естественно, нацеливался поступать именно в вуз, и, разумеется, в какой-либо из столичных. Ибо, да простит меня Сыктывкар, столицей (в привычном для себя смысле) я его, конечно, не считал.

Кроме того, само наличие в городе целых двух вузов также не позволяло вырасти в моей душе пиетету перед высшим образованием как таковым.

И, наконец, моя мама (общественный статус которой именно в связи с образованием был столь ценен в глазах бабушки) в моих глазах была всего лишь обыкновенной учительницей. Нет, конечно, в то время вес учителя был ещё довольно высок, для моего возраста именно учителя были первыми и основными представителями серьёзного, взрослого, общественного мира, и я подсознательно гордился принадлежностью мамы к этой касте. Но вот наступал вечер, мама возвращалась с работы, жарила котлеты, что-то там рассказывала про своих учеников и коллег, что, конечно же, со свистом пролетало сквозь мои уши, – и в такой обстановке её причастность к какому-то «обществу посвящённых, творцов знания» и проч. ну просто никак не могла возникнуть.

Вот тебе и высшее образование! И почему бабушка с таким упоением каждый раз повторяет об этом в разговорах с Ореховной (так прозвал я для себя соседку по подъезду, которая часто любила заходить к бабушке для неспешных бесед, которые в свою очередь бабушку несколько, а иногда и не несколько, напрягали, ибо бабушка, в отличие от более старшей Ореховны, была, вообще говоря, домохозяйкой нашей квартиры, которой нужно и прибрать, и в магазин сбегать, и приготовить, а Ореховна уютно располагалась часа этак на два…)?

Всю цену бабушкиных слов я понял, конечно, позже, когда вник в сами обстоятельства возникновения и существования семьи Вожеговых.

– Беднее нас да, наверное, Ботевых во всём Первомайском не было, – вспоминала мама.

При том, что бабушка – Анна Дмитриевна Мыльникова (в девичестве) – происходила из вполне зажиточной семьи вятских старообрядцев, и одним из символов этой зажиточности была, например, собственная мельница; всякий знающий историю может понять значение подобного имущества в российской, и не только российской, деревне.

– А-а, так ты из кулаков? – с ликованием разоблачал я бабушку, на что она категорически возражала, настаивая на своей «середняковости», однако периодически позволяла себе ввернуть нечто вроде «Коммунисты – те же капиталисты», подразумевая грабительские ухватки обеих категорий (в их примитивном разделении и противопоставлении в тогдашних учебниках и СМИ).

Можно только догадываться, что произошло с мельницей Мыльниковых. Увы, только догадываться: конечно же, ни о чём я как следует бабушку не расспросил… Но в середине 30-х годов она вышла замуж за простого парня из колхоза Александра Вожегова и к началу войны родила ему троих: дочь, затем сына и наконец в сентябре 1940-го – ещё одну дочь. Первую назвали Любовью и, как я теперь понимаю, сразу определили направление, хотя и диаметрально противоположное святцам. Впрочем, вторая дочь попала ровно: Надежда.

***

Так вот, это длинное предисловие… оно, впрочем, ещё не кончилось, а скорее, как раз начинается. Первомайский, про бедность в котором вместе с Ботевыми говорила мама, – это отнюдь не то место, в котором она родилась. Прежде чем переехать в рабочий посёлок под Слободским, Вожеговы оттянули свою колхозную лямку в деревне Нестеровичи Медянского района, что на севере Кировской области. Надо ли говорить, что ни деревни (исчезла сама по себе), ни района (влит в нынешний Юрьянский) уже нет на карте. Но (см. дату выше), помимо колхозов, на страну обрушилась война, и Александр ушёл на фронт. Что такое колхозная жизнь вообще и во время войны в частности – стоит ли напоминать очевидные вещи?

Хотя почему бы и не напомнить: хлеба, например, как такового категорически не хватало. Как вспоминала мама, бабушка замешивала нечто мукообразное, где собственно мука растворялась в обильной массе лебеды и прочих трав – и вот эту печёную горечь люди (и дети в том числе) ели.

(Я гоню прочь неизбежные для нынешнего и странные для тогдашнего времени мысли о полезности подобного рода «биологических добавок», реклама которых сейчас лезет отовсюду. Здесь ключевое слово – «добавка». Когда у тебя есть возможность отрезать конкретный ломоть пышного хлеба и смазать его толстым слоем сливочного масла, тогда, пожалуй, можно добавить и нечто «биологическое». «Песок – отвратительная замена <овсу>», как говорилось по более юмористическому поводу в одном известном рассказе. Лебеда – вряд ли более приятная замена муке)

Правда, тут маме парадоксальным образом «повезло». Из всех Вожеговых она оказалась, естественно, в самом привилегированном положении – сначала просто не осознавая ничего в силу возраста, затем в силу того же возраста получая первый кусок хлеба или кусочек сахара. Впрочем, это если напрямую от мамы.

– А если со мной нянчатся Люба или Лёша, то они сунут мне вместо хлеба какую-нибудь траву, а сами оплетут (быстро и до конца съедятприм.авт.) этот хлеб втихаря. Я ору, но куда деваться? – нисколько не обижаясь и даже со смехом рассказывала мама.

Привилегия, впрочем, продолжалась недолго. В 1946 году дед вернулся из армии, и уже в 1947 году в семье появился четвёртый ребёнок – снова дочь. Естественно, Вера.

Маме пришла пора идти в школу. И потеря гастрономических льгот наложилась на ещё одну серьёзную проблему: во что одеться? Имеющегося в семье гардероба катастрофически не хватало, бабушке приходилось на ходу перелицовывать свои и старшей дочери платья на маму, а это, конечно, всегда вторично, несколько ущербно… впрочем, о чём это я? Никто тогда не мыслил подобными категориями. Было бы что съесть, в чём сходить в школу да где улечься спать – и всё. Как рассказывала мама, во многих случаях ни о каких платьях речи не велось вообще: обходились перешитыми на девичьи фигуры длинными мужскими рубахами…

Надя Вожегова в I классе Первомайской средней школы (в центре в клетчатой рубахе). 1948 год

Я, однако, был бы несправедлив, если бы не упомянул про корову, которая имелась в хозяйстве Вожеговых. Мама прямо называла её «коровой-спасительницей», и до определённого времени она обладала в семье вполне индийским статусом. Дети росли благодаря её молоку. Но рано или поздно корову всё же пришлось забить.

– Мама отказалась сама вести её на убой и долго-долго плакала, когда её уводили. И мы, конечно же, вместе с ней, – вспоминала мама.

И был бы я несправедлив, если бы умолчал ещё об одном факторе бедности. Дед, Александр Алексеевич, до войны не пил вообще. Вернувшись, стал пить. По возможностям, конечно, каковых выпадало не так уж много.

Надо заметить, что дед совершил «головокружительную карьеру». Уже через два года после демобилизации его выбрали ни много ни мало председателем колхоза. При том что у него не было даже среднего образования.

Но у него было чутьё, и этому чутью хватило года, чтобы верно рассчитать те риски, которым щедро наделяло его и его семью председательское кресло. Уже через год он подаёт в отставку, Вожеговы пакуют свой нехитрый скарб и уезжают в посёлок Первомайский под Слободским. Начинается их так называемая «спичечная карьера», то есть работа на спичечной фабрике «Белка». В трудовой у деда появляется… то есть и у деда, и у бабушки вообще появляются трудовые книжки как таковые с характерной записью в начале что одной, что другой: «Общий стаж работы до поступления на спич.ф-ку «Белка» не имеет» – ибо в СССР работа в колхозе (даже председателем) и работой-то не считалась…

Оба – и дед, и бабушка – работали на «Спичке» на самых низших разнорабочих должностях, и уровень достатка по сравнению с колхозной жизнью не сильно-то и повысился. Семья – четверо детей, которых требовалось кормить сторожу лесобиржи и переборщице спичек, – жила в одной маленькой комнате в деревянном доме. Ни разносолов, ни разнонарядов как не было, так и не появилось.

– Мы – я, Люба, Лёша – спали вповалку прямо на полу, иногда к нам присоединялся и папа, ну а куда было деваться? – описывала мама спартанский быт первоначальных первомайских времён, как правило, когда оглядывала нашу нынешнюю квартиру.

И в таких условиях ещё и пить?! – подспудно слышу я негодующий вопрос. Ну, это азы психологии и наркологии: пьют – крепко – от большого богатства и от большой бедности. Наш случай был ярко выраженным вторым.

***

С вторжением в жизнь современных детей такого обстоятельства, как короно-дистанционное обучение, как-то само собой на задний фон ушли дискуссии о единой школьной форме. До форм ли сейчас? Быть бы живу самому образовательному процессу, уже не говоря о быть бы живу как таковому…

И вот только сейчас, с течением времени, я начинаю осознавать благотворную роль единой школьной формы. Психологически благотворную роль. Даже я, учившийся во второй половине 70-х – первой половине 80-х годов, да к тому же мальчик, с какого-то момента начал ощущать дифференциацию в платьях наших одноклассниц. Слава Богу, мальчикам, даже в старших классах, было по большей части решительно по барабану, насколько «моден» твой костюм. Но то мальчики. А девочки начинают прихорашиваться – и в первую очередь именно в одежде – едва ли не с самого первого класса. И даже в наше, казалось бы, единообразное советское время девочки ухитрялись как-то так перекраивать свои вроде бы исходно одинаковые платьица, фартучки, воротнички и проч., что сейчас просто диву даёшься.

Но перекройка эта неизбежно таила в себе и демонстрацию социальных различий. Я сейчас решительно не смогу объяснить это в деталях – в силу банальных возраста и пола, – однако различия эти, за счёт каких-то неуловимых деталей типа серёжек, брошек, помады, исподволь, но постоянно бросались в глаза. И с серёжками, и с помадами, и даже со слегка наращенными каблуками, естественно, боролись; с VI-VII классов к этим видам борьбы добавилась, разумеется, противоюбочная (в смысле – противокороткоюбочная)…

В общем, я боюсь даже представить, что из себя представляет нынешняя дифференциация в школе, когда и формы нет, и бижутерии с косметикой в магазинах завались, а главное, конечно, – гаджеты, гаджеты, гаджеты…

Столь странное лирическое отступление в собственные воспоминания писано лишь для того, чтобы сказать: маме страшно повезло с тем, что она училась в той далёкой, консервативной до ужаса, сталинской выправки, единоформенной школе, да ещё в обычном рабочем посёлке. Какое счастье, что при той изнуряющей бедности, которая ощущалась даже из её рассказов, ей не нужно было дополнительно тратить родительские, потом свои деньги, а самое главное – душевные силы, на то, чтобы выделиться, выпендриться, подчеркнуть свою «крутость» (в тогдашнем лексиконе такого слова просто не было).

Прозвучит, возможно, несколько дидактично, но, судя по тому, что я слышал, это правда: девчонки старались подчеркнуть свою особость художественной самодеятельностью. Мама во всяком случае. Она, подобно многим своим подругам, пела – и в хоре, и сольно – и танцевала. Благо отвлекаться на телевизор (не говоря уже об интернете) не требовалось – и у девушек с парнями было полноценное время для показа своих талантов на публику вообще и друг для друга в частности. Одежда здесь играла сугубо вторичную роль. Никто, конечно, не отказывался и не отказывался бы от красивого платья, туфель и т.п., но всё это было фоном, а не самоцелью.

В пионерском лагере под селом Успенским (Слободской район Кировской области). Надя Вожегова – в 1-м ряду 5-я слева. 1954 год

По крайней мере, для мамы – точно.

И отсюда начинаются мои «предметы зависти к маме».

***

Для понимания. Я очень тяжело отношусь к тому эксперименту, который проделали большевики с Россией. В глобально-историческом смысле я убеждён, что идеология, лёгшая в основу Революции, нанесла стране больше вреда, чем пользы. Пресловутая «атомная бомба, сменившая крестьянскую соху…» могла бы быть сделана совершенно иными общественно-хозяйственными методами.

Тем ниже я склоняю голову перед теми, кто, несмотря на тяжелейшие житейские условия, умудрялся жить, развиваться, творить, любить, растить детей и т.д. И оставаться настоящим человеком.

***

Собственно, предмет зависти № 1 я уже обозначил: отсутствие тщеславия. Плох ли был дефицит ширпотреба? Ну что за вопрос? – конечно, плох! Это даже я, весьма равнодушный к шмоткам человек, ощущал в советские годы. Конечно, унизительно, когда в магазинах невозможно купить нормальные ботинки или брюки. А каково было женщинам?..

Плоха ли всеобщая бедность – какова она была в том же Первомайском? Явно нехороша. Однако – хороша. Психологически. Ибо не вгоняет человека (особенно молодую девушку) в жуткий комплекс неполноценности.

Предмет № 2 я тоже уже обозначил: отсутствие современных средств коммуникации. Звучит тоже парадоксально, однако мы же видим, к чему приводил и приводит телевизор, а сегодня – интернет. Громадные коммуникативные возможности последнего, да ещё оказавшиеся столь полезными во время короновируса, приводят, однако, к всеобщей замкнутости. Заходят в автобус молодые парень с девушкой. В иных случаях, как я мог наблюдать, они не произносят ни слова, молча садятся или встают, немедленно вынимают телефоны (а иногда и исходно держат их в руках) и сразу утыкаются в них.

В таких посёлках, как Первомайский, телефоны были в конторах фабрик – спичечной и меховой, носивших одни и те же имена – «Белка», в поссовете, в школе, в отделении милиции, ну и, вероятно, дома у руководителей всех этих организаций (и то не факт).

Предмет № 3Оттепель. Пятнадцатилетняя Надя Вожегова, естественно, не могла прочитать доклад о культе личности, а даже услышав о нём, реально вникнуть в его смысл; слово «оттепель» для неё носило вполне определённое прямое значение; «примкнувший к ним Шепилов», если и был когда-нибудь ею услышан, то осознан как что-нибудь чуть ближе Луны… однако это была именно она, хрущёвская Оттепель, когда стало можно многое и многим. Тем более – когда тебе 15-17 лет. Вся жизнь впереди, можно свободно дышать, а кстати, и с продуктами стало полегче!

(Здесь наши с мамой судьбы в чём-то пересекаются –на мои 15 лет пришлось избрание М.С.Горбачёва генеральным секретарём ЦК КПСС, то есть началась Перестройка. Другое дело, что результаты этих похожих процессов оказались совершенно разными: к 1965 году СССР стал настоящей ядерно-космической державой, а к 1992 году СССР исчез как таковой)

Вот, кстати, и предмет № 4: космос. Именно он приносил советским людям самые вдохновляющие впечатления. Спутник (маме 17 лет), Белка и Стрелка (маме 19 лет), наконец – Гагарин (20). Вы догадываетесь, каково в этих годах получать такие новости? И да, так же, как в Москве, по воспоминаниям мамы, в Кирове люди 12-14 апреля 1961 года несанкционированно валили на улицы, поздравляли, обнимались друг с другом и, конечно, отмечали столь грандиозное событие.

Наступали – и это мой предмет зависти № 560-е. Самое одухотворённое (но при этом не кровавое), самое энергичное и, наверное, самое красивое десятилетие в истории XX века. Не только России, но и Запада. Достаточно взглянуть на фото и киноматериалы тогдашнего времени. Здесь гармонично всё – стильная, при этом не кричаще-вычурная одежда, причёски, минимум косметики, музыка, а самое главное – лица и глаза, общий рисунок поведения, вовлечённость в большие и полезные процессы, дискуссии и т.д.

Студенты факультета иностранных языков Кировского пединститута (Надежда Вожегова – 2-я слева).1963 год

Эти годы начались маминым поступлением в институт, а закончились моим рождением.

***

Наконец-то я подошёл к рассказу о том, чем начал. В августе 1958-го, после окончания школы, мама поступила на работу на меховую фабрику, ученицей красильщика в суходельно-беличьем цеху. Она пошла туда сознательно, потому что, во-первых, это был один из самых популярных и возможных путей после окончания школы в Первомайском, во-вторых, при дальнейших планах получить высшее образование даже год работы на предприятии шёл хорошим плюсом в портфолио абитуриента, в-третьих – это элементарно добавляло взрослости в экономическом смысле: дочь переставала сидеть на шее у родителей.

Надежда Вожегова в выпускном классе. 1957 год

Но проработала мама там не один, а целых два года. После чего поехала с подругой… в Мичуринский сельскохозяйственный институт, что в Тамбовской области.

– Тебе так отлично давались биология с химией? – с недоверием спрашивал её я.

– Мне хорошо давались и биология, и химия, но главным образом я действительно хотела посвятить себя мичуринским опытам, – отвечала она, и я понимал, что это какой-то побочный результат интенсивной профориентационной работы в Кировской области, потому что ни она сама, ни её Слободской район, ни тем более посёлок Первомайский никак не могли называться передовыми аграрными регионами.

– Мы поехали в Мичуринск и успешно сдали документы. Но на этом наши успехи и закончились. Мы обе сдали вступительные экзамены довольно посредственно и были вынуждены с тяжёлым сердцем собираться в обратный путь, – с грустью вспоминала мама.

(Это чувство мне было хорошо знакомо: через 26 лет я точно так же с непередаваемым ощущением тяжелейшего жизненного провала паковал вещи в обратную дорогу из Ленинграда, после унизительной двойки на экзамене по обществоведению в ЛГУ – как выяснилось впоследствии, ошибочной)

Но тут же её лицо озаряла нежная улыбка:

– По приезду в Первомайский я шла домой с низко опущенной головой, проваливаясь сквозь землю от стыда… как вдруг, не успев дойти, вижу бегущую мне навстречу маму, которая ещё издалека кричит: «Надя, Надя! Быстро езжай в Киров, в пединститут, я отправила туда все твои документы, на иностранные языки!» Я стою как вкопанная, ничего не могу понять, а она подбегает ко мне и добавляет: «Ну я же помню, что тебе хорошо давался английский, вот и решила: пусть попробует туда». И я поехала…

(Из чего я делаю вывод, что, несмотря на отсутствие ЕГЭ, по крайней мере в 1960 году при должной сноровке можно было воспользоваться вот такой альтернативойприм.авт.)

… и, к своему удивлению, поступила. Оказалось, что, действительно, иностранные языки – это более моё, чем биология и химия. Я до сих пор так благодарна маме за этот поступок!

И тут её глаза уже наполнялись слезами (как сейчас мои)…

Так Надежда начала получать своё высшее образование и получила его, единственная в семье Вожеговых, одной из беднейших в и без того небогатом рабочем посёлке Первомайском.

***

И это всё? – разочарованно спросите вы.

Всё, – отвечу я, – но, поверьте, для меня более чем достаточно. Потому что, как я уже сказал, этот путь – сначала студентки Кировского педагогического института, затем преподавателя английского и немецкого языков – привёл элементарно к моему рождению. Мне от мамы больше ничего и не нужно было. При том что сделала она для меня в своей жизни несравненно больше.

Она прожила простую, скромную профессиональную жизнь учителя, начав её в школе посёлка Созимский Верхнекамского района Кировской области (где я и появился на свет), продолжив – по переезду в Сыктывкар – в школе № 31 Эжвинского района и завершив в Сыктывкарском целлюлозно-бумажном техникуме, где она отработала 29 лет.

Преподаватель английского языка Н.А.Черницына. Середина 1970-х годов

Здесь, кстати, она достигла степеней известных: была заведующей дневным отделением, а с 1989 по 1993 годы – даже заместителем директора по воспитательной работе. Впрочем, как раз руководящая работа ей нравилась менее всего, администраторство было явно не её стихией, и я помню, что наиболее уставала (будучи в самых активных трудовых годах) она именно тогда, во второй половине 80-х – начале 90-х.

Сыктывкарский ЦБТ. Вторая половина 1980-х годов

К собственно наградам и званиям она никогда не рвалась и уж тем более никогда не работала локтями. Хотя, как ни странно, всего через год после прихода в СЦБТ приказом по Минбумпрому СССР была награждена знаком «Победитель социалистического соревнования 1976 года».

(В глумливом 1988-м глумливый я изготовил из этого знака серьгу-клипсу и предстал в таком виде на концерте «Зоопарка» в существовавшем ещё ДК «Металлист». У этого вида, впрочем, было ещё много таких составляющих, от которых ахнула в принципе готовая ко всякому публика, пришедшая на «Зоопарк»)

Были и благодарности, и почётные грамоты. И – под конец карьеры – звание «Ветеран труда».

Но это всё не имеет, по большому счёту, никакого значения на фоне главного приобретённого богатства её преподавательской жизни: любви учеников и уважения коллег. И в своём совсем юном возрасте я удивлялся, что многие из студентов СЦБТ не только приходят к нам в гости (это, конечно, случается, когда требуется решить, например, вопрос с каким-нибудь экзаменом), не только помогают – как правило, через родителей – достать что-нибудь дефицитное (неизменная и неизбежная черта советского быта), но иногда просто приходят в гости попить чай, а то и не чай. Про то, что это продолжалось уже после выпусков, я и не говорю, при том что у мамы их было совсем немного – всего три.

На одной из встреч с выпускниками СЦБТ. 2004 год

Сейчас трудно перечислить, сколько и какой именно помощи оказали нам мамины выпускники, но поверьте, она значительна; а с особенной силой это высветилось в дни прощания с мамой – когда именно её выпускники из СЦБТ стали главными помощниками в подготовке к этому прощанию. Низкий им поклон!

Мама преподавала английский, и парадокс её положения заключался в том, что подавляющее большинство тех, кто в техникуме учился, относились к этому предмету совершенно безо всякого пиетета, полагая (для тех времён в известной степени справедливо), что он им никогда не понадобится в жизни. Но маму это не напрягало. Она относилась к своим студентам со всем возможным снисхождением, а тех, для кого являлась классным руководителем, довольно часто вытягивала из весьма безнадёжных положений, хлопоча за них перед начальством и, как правило, добиваясь для них новых шансов.

Она ушла на пенсию в 2004 году – когда значение английского языка в какие-то неполные два года вдруг резко все осознали. Но пора было уступать дорогу молодым…

***

Личная жизнь мамы сложилась гораздо менее счастливо. Они расстались с отцом уже через пять лет. Я смутно помню, что, когда был ещё совсем пацаном, на нашем горизонте появлялись какие-то кандидаты на мамино сердце. Но с течением времени понял, что она в конечном итоге решила отдать его только одному человеку.

В апреле 2006 года её постиг жестокий инсульт, почти парализовавший правую половину. Тем не менее, удивительное мамино жизнелюбие позволило ей уже через несколько месяцев встать на ноги, а через год – даже возобновить поездки в родную Кировскую область. Я видел, как сам этот факт невероятно вдохновлял её одноклассников и однокурсников, которые видели в ней – вообще-то маломобильном инвалиде – нечто вроде объединявшего их мотора.

К сожалению, с каждым годом одноклассников и однокурсников становилось всё меньше. Но они всё-таки оставались, и в следующем году мама по-прежнему строила планы с ними увидеться…

***

Конец ноября 1994 года. Железнодорожный вокзал Сыктывкара. Я уезжаю в Петербург на постоянное, как мне думается, место жительства и работы. Вещи загружены. Время позднее (петербургские вагоны прицепляли тогда к очень позднему котласскому составу). Холодно.

Я уже стою в тамбуре, и поезд вот-вот тронется. На перроне напротив – мама и привёзший нас мой лучший друг Мишка Безбородов.

– Вы мужественный человек, – вдруг говорит он, обращаясь  к ней. – Ни одной слезинки.

– Я креплюсь из последних сил, – отвечает она, и я вижу, что с этими словами

слёзы, конечно же, прорывают невозможный барьер.

– Мама, не плачь, пожалуйста, я ведь не настолько уж далеко уеду, а может, и вообще вернусь, – машу я ей и Мишке из уже тронувшегося вагона, а потом и сам давлюсь в купе рыданиями.

Так оно через восемь лет и происходит.

А ещё через 18 в феврале уезжает Мишка. А в ноябре – мама.

Только они уезжают несравненно дальше. Настолько дальше, что никакого возврата оттуда, увы, не предусмотрено.

Теперь они снова ждут меня.

***

31 декабря – 40-й день по маме. Несмотря на предновогодне-хлопотный статус этого дня, буду признателен всем, кто её вспомнит.

***

Фото из архива Надежды Александровны Черницыной

Поделиться в соцсетях
  • 9
    Поделились

guest
0 комментариев
Inline Feedbacks
View all comments