О вузах замолвите слово…

Есть темы, которые только кажутся исчерпанными, ушедшими в прошлое. Но они возникают вновь, причем...

13:33. 3 сентября, 2012  
  
10
Есть темы, которые только кажутся исчерпанными, ушедшими в прошлое. Но они возникают вновь, причем часто в самой острой и брутальной форме. Речь пойдет о закрытии вузов. Да, да, именно о закрытии, а не модернизации, слиянии, перепрофилировании. «Закрытие вузов» – такое словосочетание было произнесено впервые в послевоенной истории нашей страны на совещании по социальным вопросам при Президенте Российской Федерации 12 июля 2012 года. Вопрос закрытия был сразу же конкретизирован – до мая 2013 года, и была точно обозначена цифра закрывающихся государственных вузов: 20 процентов от общего количества. Важно отметить, что в озвученном на совещании решении речь идет именно о государственных вузах, которые, по мнению авторов проекта, не эффективны «на рынке образовательных услуг» и потому должны быть с этого рынка «удалены». Надо сказать, что решение действительно судьбоносное, причем для всех участников этого процесса: авторов идеи, политических деятелей, принявших решение, исполнителей, охранителей, преподавателей, студентов и их родителей. Открытие сезона закрытий (простите за каламбур) высших учебных заведений во втором тысячелетии нашей эры в стране, которая хочет быть одним из лидеров мирового развития, стране с большими образовательными и культурными традициями – это что-то. Попробуем разобраться в деталях.
 
Первый возникающий вопрос: зачем? Ну, не потому же, что, по мнению авторитетного эксперта в области образования, лидера воинственных рабочих Уралвагонзавода, этих интеллектуалов – «сетевых хомячков» – расплодилось слишком много. В высокотехнологичном процессе современного производства (правда, где это производство в России?) рабочим без очень серьезного интеллектуального уровня и основательной профессиональной подготовки, соотносимой с высшим инженерным образованием, делать нечего. Кстати, высокотехнологичное производство и не требует большого количества профессиональных кадров. Другие – ручные – технологии должны быть оставлены для художественной, дизайнерской или иной творческой деятельности, ценной именно индивидуальным мастерством. Что касается массовых профессий, то в высокоразвитых странах – это профессии как раз интеллектуального, в основном, информационного спектра (иногда до 50% от общего числа работающих) и еще – безопасности, обслуживания и туризма (в том числе – культурного).
 
Надеюсь, разговор о сокращении государственных вузов заведен не для того, чтобы «освободить поляну» для негосударственных образовательных учреждений, неформальный лидер коих ректор Высшей Школы Экономики В. Кузьминов осуществляет усиленную экспертную поддержку проекта. Может быть, падение цен на нефть таким катастрофическим образом сказалось на бюджете, что попросту не стало денег на высшее образование? Но процент российского бюджета, предназначенного для поддержки высшего образования (кстати, наименьший среди всех развитых и большинства развивающихся стран) столь ничтожен, что говорить об этом странно. 
 
Значит, главное – все-таки эффективность. Тогда возникает вопрос: а как мы понимаем эту самую эффективность, необходимую для «игроков» на рынке образовательных услуг? Ну, во-первых, в век знаний и информации высшее образование – далеко не игра (как и военное дело, государственная и технологическая безопасность, информационная сфера и здравоохранение). Это – главный ресурс выживания нации в тисках громадной экономической, политической и научно-технологической конкуренции. Во-вторых, это далеко не услуга, потому что осуществляет важные функции интеллектуального и культурного самообоснования современного человека, просто не успевающего ввиду обвального увеличения информационного потока накопить необходимые знания, практические навыки в процессе школьного образования. Современное высшее образование – наиболее простой и эффективный путь модернизации, причем не через «заимствование чужих мозгов», идей и проектов, а через совершенствование личности, воспитание в ней интеллектуальных и гражданских качеств в наиболее значимой и «удобоваримой» для человека форме – в форме отечественной научной и педагогической традиции. Говоря понятным языком, человек – не автомашина «Лада», в него не всунешь двигатель от «Рено», а коробку передач от «Фольксвагена», не поедет, а если и поедет, то это и будет полная и окончательная неэффективность. Обширные и «отчаянные» заимствования хороши для стран, не имевших своего Средневековья, Просвещения и Модерна, технологических и гуманитарных революций, своей политической элиты, литературы и научной культуры, например, для полуколониальных стран с «пустыми» страницами истории. Но даже эти страны бездумно не перенимают бакалавриаты и всеобщее тестирование, «рыночные механизмы» организации образования и примитивную подгонку списка специальностей под спрос. Они включают серьезный механизм социальной и культурной адаптации заимствованных практик, оберегая свой исторический опыт. Ну почему, если русского ученого-гуманитария не печатают в англоязычном биологическом журнале, он должен терять баллы? И почему, если в течение десяти лет в «провинциальном» Сыктывкаре функционирует ежегодная международная научная конференция, объединяющая больше зарубежных ученых, чем добрый десяток столичных университетов – это для общей оценки вуза ерунда?
 
Мой научный и человеческий опыт, общение с зарубежными коллегами говорит, что Россия даже сегодня остается интеллектуальной сверхдержавой, с громадным научным и культурным потенциалом, ничем не уступающая самым развитым странам мира. Ничем, кроме образовательной и шире – социальной политики государства. Эта политика поражает двумя вещами: узостью мышления и некомпетентностью в постановке вопросов. Иногда кажется, что авторами «крутых» социальных проектов являются не политологи, социологи, культурологи и даже экономисты, а отставные главные бухгалтеры советских предприятий, не прошедшие переподготовки. Причем вчера появившиеся на свет и впервые взглянувшие на окружающую действительность. Возьмем, например, некоторые базовые позиции мониторинга вузов России, призванного решить проблему выбора кандидатов на закрытие. Здесь доминируют цифровые показатели, связанные с различными сторонами деятельности вузов: объемы, проценты, соотношения. Одни из них (наличие аудиторного и жилого фонда, «остепененность» и научная активность преподавателей, библиотечный и компьютерный фонд) имеют, на мой взгляд, большее значение для оценки деятельности вуза, другие (общий объем научно-исследовательской и конструкторской деятельности, доля НИОКР в объеме доходов или международные индексы цитирования) полностью применимы только в естественнонаучной и технической сферах, даже знаменитые философы и искусствоведы Сорбонны здесь бы «не потянули». Слишком большое внимание уделено вопросам о среднем балле ЕГЭ при поступлении, причем этот показатель отнесен к оценке образовательной деятельности вуза. Я хочу спросить, господа хорошие, а как соотносится качество моей деятельности как преподавателя с баллами ЕГЭ абитуриента? Это значит, если абитуриенты с наивысшими баллами (по республике их, к сожалению, не так много) едут поступать в Москву, то это потому, что низкой является квалификация преподавателей? А если их родители спят и видят себя москвичами или питерцами (что, к сожалению, не редкость), то это тоже виноваты преподаватели? Хочу доложить, например, что наша кафедра по своему составу и уровню не ниже, а гораздо выше целого ряда московских родственных кафедр, но где и, главное, как это можно отразить в мониторинге, я не знаю. Совершенно неприемлемы, на мой взгляд, вопросы о количестве магистрантов и аспирантов. Это, как говорится, сколько нам дали мест, столько мы и учим. Зачем спрашивать, если все в вашем компьютере есть.
 
И, наконец, с чем я совсем не могу согласиться. Это полное отсутствие в мониторинге социально-культурных элементов. Скажу больше, именно этим отечественный мониторинг и отличается от своих западных аналогов. В большинстве рейтинговых вопросников по любой известной версии, предназначенных для вузов, главное место занимает смысловое сочетание «миссия вуза – реализация миссии вуза». И если это, например, миссия подготовки педагогических кадров для школ на определенной территории (в США, например, это социальные высшие колледжи в каждом крупном населенном пункте, общим числом 4000), то и эффективность этого образовательного учреждения будет состоять не в том, чтобы печатать статьи в журналах по ядерной физике, а готовить человека под его социальную функцию – учительствовать, даже в «сложных условиях» малокомплектных и удаленных школ (к сожалению, в прошлом безбожно закрывавшихся в нашей республике). Как проверить эффективность выполнения миссии – да просто: интервью с руководителями органов образования, директорами школ, учениками и родителями, конференции выпускников, деятельность по переподготовке кадров. А если это Гарвард – уникальный научный центр – подход другой: сколько подготовлено профессоров и сколько из них стали лауреатами Нобелевской премии. И еще: сколько выпускников вуза стали политическими и культурными деятелями, известными людьми, включены в справочники «Кто есть кто». Вот так, и без всякой бухгалтерии. Кстати, среди выпускников Коми пединститута есть и те, и другие, и третьи. И в каждой школе работают, в основном, его выпускники.
 
И еще. Предлагаемый метод мониторинга дает изначальные преимущества целым группам вузов. По разделу «Международная деятельность» – это столичные и южные вузы, «заточенные» на подготовку иностранных учащихся и международное сотрудничество еще в СССР: Российский университет Дружбы народов (РУДН), Воронежский и Ростовский университеты и ряд других: у них и специальные штаты, и государственные заказы, и общежития гостиничного типа с советских времен, по разделу «Научная деятельность» – это естественнонаучные школы и «главные» технические университеты (вроде бауманки или физтеха): у них средства, зарубежные командировки, контакты и куча научных ваковских журналов (соотношение естественнонаучных и гуманитарных научных журналов в стране и мире 20 к 1). То же и с грантами, и с патентами, и с дополнительным финансированием. Я уже не говорю о федеральных и исследовательских университетах, имевших гигантское финансирование последние годы, причем в основном за счет «обычных» вузов. Можно легко и без всякого мониторинга вычислить и группу вузов, находящихся «в зоне риска». Это периферийные вузы. Налицо изначальная бюрократическая «заказуха», видимая невооруженным глазом. Авторы идеи закрытия вузов, видимо, не понимают главного: провинциальный вуз – это специфический социальный организм, призванный социализировать молодежь, выстраивать перед ней перспективы жизни. Прекращение процесса социализации молодежи, выключение ее части из активной социокультурной деятельности создаст государству и обществу ненужные дополнительные угрозы. 
 
А теперь, в финале статьи, очень серьезно: можно, конечно, оставить провинцию без своего высшего образования, можно, конечно, любимыми силовыми методами перенаправить поток абитуриентов в центральные технические вузы, но главной проблемы так не решить. Берусь утверждать, что проблема России сегодня – не отсутствие хорошего инженерного образования (инженеров, как показывает статистика, вполне хватает), а отсутствие совести, причем, судя по СМИ, у достаточно большого количества граждан. А вот это уже – не экономическая, не инженерная, а педагогическая проблема – проблема образования и воспитания. Причем совесть, в отличие от ноу-хау, не украдешь и не купишь за деньги у зарубежного партнера.
Поделиться в соцсетях